Поэтика дуэли в русской литературе XIX века

«Я кое-как стал изъяснять  ему должность секунданта, но Иван Игнатьич никак не мог меня понять.» [Пушкин,2003:205] Он и не мог понять смысла дуэли, ибо она не входила в систему его представлений о нормах воинской жизни.

Вряд ли сам Пётр Андреич  сумел бы объяснить разницу между  поединком и вооруженной дракой. Но он – человек иной формации – ощущает свое право на это не совсем понятное, но притягательное деяние.

С другой же стороны, рыцарские, хотя и смутные, представления Гринёва  отнюдь не совпадают со столичным  гвардейским цинизмом Швабрина, для  которого важно убить противника, что он однажды и сделал, а не соблюсти правила чести. Он хладнокровно предлагает обойтись без секундантов, хотя это и против правил. И не потому, что Швабрин какой-то особенный злодей, а потому, что дуэльный кодекс еще размыт и неопределен.

Поединок окончился бы купанием Швабрина в реке, если бы внезапное появление Савельича. И вот тут отсутствие секундантов позволило Швабрину нанести предательский удар.

Несостоявшийся поединок Швабрина и Гринёва был абсурден и глуп, так как дуэль, не имеющая  оттенка судебного поединка, а призванная удовлетворить самолюбие дуэлянтов, не принималась в те времена.

Именно такой поворот  дела и показывает некий оттенок  отношения Пушкина к стихии «незаконных», неканонических дуэлей, открывающих  возможности для убийств, прикрытых  дуэльной терминологией.

Возможности такие возникали  часто. Особенно в армейском захолустье, среди изнывающих от скуки и безделья офицеров.

2.3 Борьба двух  самолюбий в романе М.Ю. Лермонтова  «Герой нашего времени».

Лермонтов тоже вводит в свой роман  «Герой нашего времени» сцену дуэли. В «Княжне Мери» конфликт между Печориным и Грушницким – борьба двух самолюбий, двух воль. И лишь частично она объясняется желанием обоих соперников добиться внимания княжны. И Грушницкий, и Печорин к этому стремятся. Но нет никаких признаков, что чувство Грушницкого к Мери – это любовь. А его противник Мери не любит и влюбляет ее в себя, желая показать свою власть над чужой душой и досадить Грушницкому. Встреча Печорина с Мери и искание ее любви были скорее главным приемом его борьбы с Грушницким, чем проявление чувства к ней.

Обоими лермонтовскими персонажами – Печориным и  Грушницким – движет отнюдь не безумная ревность. Поводом для дуэли оказывается  сплетня Грушницкого, что княжна ночью принимала у себя любовника. Внешне вызов Печорина выглядит как заступничество за оклеветанную княжну : «Прошу вас… прошу вас сейчас же отказаться от ваших слов; вы очень хорошо знаете, что это выдумка. Я не думаю, что равнодушие женщины к вашим блестящим достоинствам заслужило такое ужасное мщение». [Лермонтов,2003:126] Так все случившееся воспринимают муж Веры, случайно ставший очевидцем сцены вызова на дуэль, и княгиня Лиговская. Но сплетня Грушницкого – только повод: дуэль была неизбежной, ибо столкнулись две воли, два самолюбия и ни один из соперников не желал уступить другому.

В ночь перед дуэлью Печорин «не спал ни минуты» [Лермонтов,2003:130], писать не мог, «потом сел и открыл роман Вальтера Скотта... то были "Шотландские Пуритане»; он «читал сначала с усилием, потом забылся, увлеченный волшебным вымыслом...» [Лермонтов,2003:130]

Но едва рассвело, и  нервы его успокоились, он опять  подчиняется худшему в своем характере: «Я посмотрелся в зеркало; тусклая бледность покрывала лицо мое, хранившее следы мучительной бессонницы; но глаза, хотя окруженные коричневою тенью, блистали гордо и неумолимо. Я остался доволен, собою». [Лермонтов,2003:131]

Все, что томило и тайно  беспокоило его ночью, забыто. Он готовится к дуэли трезво и спокойно: «...велев седлать лошадей... оделся и сбежал к купальне... вышел из ванны свеж и бодр, как будто собирался на бал». [Лермонтов,2003:131]

Вернер (секундант Печорина) взволнован предстоящим поединком. Печорин говорит с ним спокойно и насмешливо; даже своему секунданту, своему другу он не открывает «тайного беспокойства»; как всегда он холоден и умен, склонен к неожиданным выводам и сравнениям: «Старайтесь смотреть на меня как на пациента, одержимого болезнью, вам еще неизвестной...», «Ожидание насильственной смерти, не есть ли уже настоящая болезнь?» [Лермонтов,2003:131]

Наедине же с собой  он снова такой, как в первый день пребывания в Пятигорске: естественный, любящий жизнь человек. Вот как  он видит природу по дороге к месту  дуэли:

«Я не помню утра более голубого и свежего! Солнце едва выказалось из-за зеленых вершин, и слияние первой теплоты его лучей с умирающей прохладой ночи наводило на все чувства какое-то сладкое томленье. В ущелье не проникал еще радостный луч молодого дня...» [Лермонтов,2003:132]

Все, что он видит по дороге к  месту дуэли, радует, веселит, живит его, и он не стыдится в этом признаться: «Я помню — в этот раз, больше чем когда-нибудь прежде, я любил природу. Как любопытно всматривался я в каждую росинку, трепещущую на широком листке виноградном и отражавшую миллионы радужных лучей! как жадно взор мой старался проникнуть в дымную даль!» [Лермонтов,2003:132]

Но вся эта радость, жадное наслаждение  жизнью, восторг, восклицания — все  это спрятано от постороннего глаза. Едущему рядом Вернеру в голову не может прийти, о чем думает Печорин:

«Мы ехали молча.

- Написали ли вы свое завещание?  — вдруг спросил Вернер.

- Нет.

- А если будете убиты?

- Наследники отыщутся сами.

- Неужели у вас нет друзей, которым бы вы хотели послать свое последнее прости?..

Я покачал головой». [Лермонтов,2003:132]

Перед дуэлью он забыл даже о Вере; ни одна из женщин, любивших его, не нужна  ему сейчас, в минуты полного душевного  одиночества. Начиная свою исповедь, он сказал: «Хотите ли, доктор... чтоб я раскрыл вам мою душу?» [Лермонтов,2003:132] Он не обманывает, он действительно раскрывает Вернеру душу. Но дело в том, что душа человека не есть что-то неподвижное, ее состояние меняется, человек может по-разному смотреть на жизнь утром и вечером одного и того же дня.

Чтобы отомстить Печорину Грушницкий готов совершить подлость, злонамеренное убийство в чистом виде: участвовать в дуэли, зная, что заряжен будет только его пистолет, а Печорину будет вручено оружие без пули.

Конечно, драгунский капитан  и не помышляет, что эта дуэль может кончиться трагически для Грушницкого: он сам заряжал его пистолет и не зарядил пистолета Печорина. Но, вероятно, он не помышляет и о возможности гибели Печорина. Уверяя Грушницкого, что Печорин непременно струсит, драгунский капитан и сам этому поверил. Цель у него одна: позабавиться, представить Печорина трусом и тем опозорить его. Угрызения совести ему неведомы, законы чести тоже.

Все, что происходит перед дуэлью, обнаруживает полную безответственность и глупую самоуверенность драгунского капитана. Он убежден, что события пойдут по его плану. А они разворачиваются иначе и, как всякий самодовольный человек, лишившись власти над событиями, капитан теряется и оказывается бессильным.

Впрочем, когда Печорин  и Вернер присоединились к своим противникам, драгунский капитан еще был уверен, что руководит комедией.

«- Мы давно уж вас ожидаем, — сказал драгунский капитан с иронической улыбкой.

Я вынул часы и показал  ему.

Он извинился, говоря, что его часы уходят». [Лермонтов,2003:133]

Ожидая Печорина, капитан, видимо, уже говорил своим друзьям, что Печорин струсил, не приедет, — такой исход дела вполне бы его удовлетворил. Но Печорин приехал. Теперь по законам поведения на дуэлях — секундантам полагалось начать с попытки примирения. Драгунский капитан нарушил этот закон, Вернер — выполнил.

«— Мне кажется, — сказал он, — что, показав оба готовность драться и заплатив этим долг условиям чести, вы бы могли, господа, объясниться и кончить это дело полюбовно.

— Я готов. — сказал Печорин.» [Лермонтов,2003:133]

«Капитан мигнул Грушницкому» [Лермонтов,2003:133]... Роль капитана в дуэли гораздо опаснее, чем может показаться. Он не только придумал и осуществил заговор. Он олицетворяет то самое общественное мнение, которое подвергнет Грушницкого насмешкам и презрению, если он откажется от дуэли.

В течение всей сцены, предшествующей дуэли, драгунский капитан  продолжает играть свою опасную роль. То он «мигнул Грушницкому», стараясь убедить его, что Печорин трусит — и потому готов к примирению. То «взял его под руку и отвел в сторону; они долго шептались...» [Лермонтов,2003:133]

Если бы Печорин на самом деле струсил — это было бы спасением для Грушницкого: его  самолюбие было бы удовлетворено, и  он мог бы не стрелять в безоружного. Грушницкий знает Печорина достаточно хорошо, чтобы понимать: он не признает, что был ночью у Мери, не откажется от утверждения, что Грушницкий клеветал. И все-таки, как всякий слабый человек, попавший в сложное положение, он ждет чуда: вдруг произойдет что-то, избавит, выручит...

Чуда не происходит. Печорин  готов отказаться от дуэли — при  условии, что Грушницкий публично откажется от своей клеветы. На это слабый человек отвечает: «Мы будем стреляться». [Лермонтов,2003:133]

Вот так Грушницкий подписывает  свой приговор. Он не знает, что Печорину известен заговор драгунского капитана, и не думает, что подвергает опасности свою жизнь. Но он знает, что тремя словами: «Мы будем стреляться» — отрезал себе дорогу к честным людям. Отныне он — человек бесчестный.

Печорин еще раз пытается воззвать к совести Грушницкого: напоминает, что один из противников «непременно будет убит». [Лермонтов,2003:134]Грушницкий отвечает: «Я желаю, чтобы это были вы...» [Лермонтов,2003:134]

«А я так уверен в противном...» [Лермонтов,2003:134], - говорит Печорин, сознательно отягощая совесть Грушницкого.

Если бы Печорин разговаривал с Грушницким наедине, он мог бы добиться раскаяния или отказа от дуэли. Тот  внутренний, неслышный разговор, который  идет между противниками, мог бы состояться; слова Печорина доходят до Грушницкого: «во взгляде его было какое-то беспокойство», «он смутился, покраснел»» [Лермонтов,2003:136]— но разговор этот не состоялся из-за драгунского капитана.

Печорин со страстью погружается  в то, что он называет жизнью. Его  увлекают интрига, заговор, запутанность всего этого дела... Драгунский капитан расставил свою сеть, надеясь поймать Печорина. Печорин обнаружил концы этой сети и взял их в свои руки; он все больше и больше стягивает сеть, а драгунский капитан и Грушницкий этого не замечают. Условия дуэли, выработанные накануне, жестоки: стреляться на шести шагах. Печорин настаивает на еще более суровых условиях: он выбирает узенькую площадочку на вершине отвесной скалы и требует, чтобы каждый из противников стал на самом краю площадки: «таким образом даже легкая рана будет смертельна... Тот, кто будет ранен, полетит непременно вниз и разобьется вдребезги...» [Лермонтов,2003:134]

Все-таки Печорин —  очень мужественный человек. Ведь он-то идет на смертельную опасность и  умеет при этом так держать себя в руках, чтобы еще успевать видеть вершины гор, которые «теснились... как бесчисленное стадо, и Элъборус на юге», и золотой туман... Только подойдя к краю площадки и посмотрев вниз, он невольно выдает свое волнение: «...там внизу казалось темно и холодно, как в гробе; мшистые зубцы скал, сброшенных грозою и временем, ожидали своей добычи». [Лермонтов,2003:136]

Признается же он в  этом только себе. Внешне он так спокоен, что Вернер должен был пощупать его  пульс — и только тогда мог  заметить в нем признаки волнения.

Поднявшись на площадку, противники «решили, что тот, кому придется первому встретить неприятельский огонь, станет на самом углу, спиною к пропасти; если он не будет убит, то противники поменяются местами». [Лермонтов,2003:136] Печорин не говорит, кому принадлежало это предложение, но мы без труда догадываемся: еще одно условие, делающее дуэль безнадежно жестокой, выдвинуто им.

Через полтора месяца после дуэли Печорин откровенно признается в дневнике, что сознательно  поставил Грушницкого перед выбором: убить безоружного или опозорить себя. Понимает Печорин и другое; в душе Грушницкого самолюбие и слабость характера должны были торжествовать!..

Поведение Печорина трудно назвать вполне благородным, потому что у него все время двойные, противоречивые устремления: с одной стороны, он как будто озабочен судьбой Грушницкого, хочет заставить его отказаться от бесчестного поступка, но, с другой стороны, больше всего заботит Печорина собственная совесть, от которой он наперед откупается на случай, если произойдет непоправимое и Грушницкий превратится из заговорщика в жертву.

Грушницкому выпало стрелять первому. А Печорин продолжает экспериментировать; он говорит своему противнику: «...если вы меня не убьете, то я не промахнусь! — даю вам честное слово». [Лермонтов,2003:136] Эта фраза опять имеет двойную цель: еще раз испытать Грушницкого и еще раз успокоить свою совесть, чтобы потом, если Грушницкий будет убит, сказать себе: я чист, я предупреждал…

Об этом втором смысле слов Печорина Грушницкий, конечно, не догадывается; у него другая забота. Измученный совестью, «он покраснел; ему было стыдно убить человека безоружного... но как признаться в таком подлом умысле?..» [Лермонтов,2003:136]

Вот когда становится жалко Грушницкого: за что его  так запутали Печорин и драгунский капитан? Почему такой дорогой ценой он должен платить за самолюбие и эгоизм — мало ли людей живет на белом свете, обладая худшими недостатками, и не оказываются в таком трагическом тупике, как Грушницкий!