Поэтика дуэли в русской литературе XIX века

Онегин – характер действительный, в том смысле, что в нем нет ничего мечтательного, фантастического, что он мог быть счастлив и несчастлив в действительности и через действительность. В Ленском Пушкин изобразил характер, совершенно противоположный характеру Онегина, характер совершенно отвлеченный, чуждый действительности. Тогда это было совершенно новое явление, и люди такого рода тогда действительно начали появляться в русском обществе.

Ленский был романтик по натуре и по духу времени. Это  было существо, доступное всему прекрасному, высокому, душа чистая и благородная. Но в тоже время «он сердцем милый был невежда» [Пушкин,2004:35], вечно толкуя о жизни, никогда не знал ее. Действительность на него не имела влияния: его радости и печали были созданием его фантазии. Он полюбил Ольгу. Ленский украсил ее достоинствами и совершенствами, приписал ей чувства и мысли, которых в ней не было и которых она и не заботилась. Существо доброе, милое, веселое, Ольга была очаровательна как все «барышни», пока они еще не сделались барышнями ,а Ленский видел в ней фею , сильфиду , романтическую мечту, нимало не подозревая будущей барышни. В простом желании Онегина подшутить над ним он увидел и измену, и обольщение, и кровавую обиду. Результатом всего этого была его смерть, заранее воспетая им в туманно-романтических стихах. Подробности дуэли Онегина с Ленским – верх совершенства в художественном отношении.

Уясним роль Зарецкого  в данной сцене. В каждом слове Пушкина о Зарецком звенит ненависть, и мы не можем не разделять ее. Все противоестественно, античеловечно в Зарецком, и нас уже не удивляет следующая строфа, в которой выясняется, что и храбрость Зарецкого "злая", что «в туз из пистолета» он умеет попасть.

Онегин и Зарецкий – оба нарушают правила дуэли. Первый, чтобы продемонстрировать свое раздраженное презрение к истории, в которую он попал против собственной воли и в серьезность которой все еще не верит, а Зарецкий потому, что видит в дуэли забавную, хотя порой и кровавую историю, предмет сплетен и розыгрышей. В «Евгении Онегине» Зарецкий был единственным распорядителем дуэли, потому что «в дуэлях классик и педант!», он вел дело с большими упущениями, сознательно игнорируя все, что могло устранить кровавый исход. Еще при первом посещении Онегина, при передаче картеля, он обязан был обсудить возможности примирения. Перед началом поединка попытка окончить дело миром также входила в прямые обязанности, тем более что кровной обиды нанесено не было, и всем, кроме Ленского, было ясно, что дело заключается в недоразумении. Зарецкий мог остановить дуэль и в другой момент: появление Онегина со слугой вместо секунданта было ему прямым оскорблением (секунданты, как и противники, должны быть социально равными), а одновременно и грубым нарушением правил, так как секунданты должны были встретиться накануне без противником и составить правила поединка.  Мотивы онегинского поступка можно истолковать различно. Я. А. Гордин полагает, что « Онегин руководствуется теми же соображениями, которым следовал сам создатель романа в стихах: «Судя по тому, что знаем мы о дуэлях Пушкина, он достаточно презрительно относился к ритуальной стороне поединка. Об этом свидетельствует и последняя его дуэль, перед которой он предложил противной стороне самой выбрать ему секунданта — хоть лакея. И это не было плодом особых обстоятельств. Это было принципом, который он провозгласил еще в "Онегине", заставив его, светского человека и опытного поединщика, взять в секунданты именно слугу, и при этом высмеял дуэльного педанта Зарецкого.» [Гордин,1980:56]

Зарецкий имел все  основания не допустить кровавого исхода, объявив Онегина не явившимся. «Заставлять ждать себя на месте поединка крайне невежливо. Явившийся вовремя обязан ждать своего противника четверть часа. По происшествии этого срока явившийся первый имеет право покинуть место поединка и его секунданты должны составит протокол, свидетельствующий о неприбытии противника». Онегин опоздал более чем на час.

А Ленский именно Зарецкому поручает отвезти Онегину «приятный, благородный, короткий вызов иль картель» (курсив Пушкина). Поэтический Ленский все принимает на веру, искренне убежден в благородстве Зарецкого, считает его «злую храбрость» мужеством, уменье «расчетливо смолчать» — сдержанностью, «расчетливо повздорить» - благородством... Вот эта слепая вера в совершенство мира и людей губит Ленского.

Гибель Ленского можно  было предотвратить и Ольге. В  западной литературной традиции останавливать  дуэль могла женщина. Но русские  рассматривали женское вмешательство  – как нечто неподобающее.

Ночь, проведенная Ленским  перед дуэлью, характерна для мечтателя: Шиллер, стихи, свеча, «модное слово идеал»... Равнодушный Онегин «спал в это время мертвым сном» и проснулся, когда давно пора было выехать к месту дуэли. Собирается Евгений торопливо, но без всяких вздохов и мечтаний, и описывает Пушкин эти сборы очень коротко, четко, подчеркивая бытовые детали:

Он поскорей звонит. Вбегает 

К нему слуга француз Гильо,

Халат и туфли предлагает

И подает ему белье... [Пушкин,2004: 118]

И вот они встречаются  за мельницей — вчерашние друзья. Для секунданта Ленского, Зарецкого, все происходящее нормально, обычно.

И вот начинается дуэль. Пушкин страшно играет на словах «враг» и «друг». В самом деле, что они теперь, Онегин и Ленский? Уже враги или еще друзья? Они и сами этого не знают.

Враги стоят, потупя взор,

Враги! Давно ли друг от друга

Их жажда крови отвела?

Давно ль они часы досуга,

Трапезу, мысли и дела

Делили дружно? Ныне злобно,

Врагам наследственным подобно,

Как в страшном, непонятном сне,

Они друг другу в тишине

Готовят гибель хладнокровно. [Пушкин,2004:120]

Та мысль, к которой Пушкин подводил нас всем ходом событий, теперь сформулирована коротко и точно:

Но дико светская вражда

Боится ложного стыда. [Пушкин,2004:120]

В дуэли Ленского с  Онегиным все нелепо, противники до последней минуты не испытывают друг к другу настоящей вражды: "Не засмеяться ль им, пока не обагрилась их рука?" Быть может, нашел бы Онегин в себе смелость засмеяться, протянуть другу руку, переступить через ложный стыд — все повернулось бы иначе. Но Онегин этого не делает, Ленский продолжает свою опасную игру, а в руках у секундантов уже не игрушки:

Вот теперь они уже  окончательно стали врагами. Уже  идут, поднимая пистолеты, уже несут  смерть... Так долго, так подробно Пушкин описывал подготовку к дуэли, а теперь все происходит с непостижимой быстротой:

Онегин выстрелил... Пробили 

Часы урочные: поэт

Роняет молча пистолет,

На грудь кладет тихонько руку

И падает... [Пушкин,2004:121]

И вот здесь, перед  лицом смерти, Пушкин уже очень  серьезен. Когда Ленский был жив, можно было, любя, посмеяться над  его наивной мечтательностью. Но теперь случилось непоправимое:

Недвижим он лежал, и  странен 

Был томный мир его  чела.

Под грудь он был навылет  ранен;

Дымясь, из раны кровь  текла.

Тому назад одно мгновенье 

В сем сердце билось вдохновенье,

Вражда, надежда и любовь,

Играла жизнь, кипела кровь... [Пушкин,2004:121]

Горюя о Ленском, жалея  его, Пушкин в шестой главе еще  больше жалеет Онегина.

Приятно дерзкой эпиграммой

Взбесить оплошного врага;

Приятно зреть, как он, упрямо

Склонив бодливые рога,

Невольно в зеркало глядится

И узнавать себя стыдится...

Но отослать его к  отцам 

Едва ль приятно будет  вам.

Что ж, если вашим пистолетом

Сражен приятель молодой? [Пушкин,2004:122]  Онегин получил суровый, страшный, хотя и необходимый урок. Перед ним — труп друга. Вот теперь окончательно стало ясно, что были они не врагами, а друзьями. Пушкин не только сам понимает мученья Онегина, но и читателя заставляет понять их:

Онегину невероятно тяжело. Но Зарецкого ничто не мучит. «Ну что ж? убит», - решил сосед.

Убит!.. Сим страшным восклицаньем

Сражен, Онегин с содроганьем

Отходит и людей зовет.

Зарецкий бережно кладет

На сани труп оледенелый;

Домой везет он страшный клад.

Почуя мертвого, храпят

И бьются кони... [Пушкин,2004:123]

В шести строчках два  раза повторяется слово «страшный». Пушкин нагнетает, сознательно усиливает тоску, ужас, охватившие читателя. Вот теперь уже ничего нельзя изменить; то, что произошло, необратимо.

В Ленском было много  хорошего, что он был молод и  вовремя для своей репутации  умер. Люди, подобные Ленскому, при всех их неоспоримых достоинствах, нехороши тем, что они или перерождаются в совершенных филистеров, или, если сохранят навсегда свой первоначальный тип, делаются устарелыми мистиками и мечтателями, которыми большие враги прогресса, нежели люди просто.

Дуэль Онегина и Ленского заключалась в недоразумении  и казалось от этого еще более  глупой. Но репутация им важнее, чем  их жизни, поэтому дуэль была неизбежна. «И вот общественное мненье,

  Пружина чести,  наш кумир,

  И вот на чем  вертится мир!»

Онегин сделался убийцей  поневоле, а Ленский умер в самом  расцвете лет. Пушкин показал нам, оба  эти характера такими какие они  есть на самом деле в сцене дуэли. Во время которой не было притворства  и лжи, да и зачем, пути назад не могло быть. Последние переживания свидетельствуют о том, что удовлетворение он не получил.

Пушкин не обвиняет Онегина, а объясняет нам его. Неумение и нежелание, думать о других людях  обернулось такой роковой ошибкой, что теперь Евгений казнит самого себя. И уже не может не думать о содеянном. Не может не научиться тому, чего раньше не умел: страдать, раскаиваться, мыслить... Так смерть Ленского оказывается толчком к перерождению Онегина. Но оно еще впереди. Пока Пушкин оставляет Онегина на распутье — верный своему принципу предельной краткости, он не рассказывает нам, как Ленского привезли домой, как узнала Ольга, что было с Татьяной...

В повести «Выстрел»  Сильвио – тридцатипятилетний офицер –дуэлянт, одержимый идеей мести. Его двойственная и загадочная натура привлекла к себе окружающих. Он жил одновременно бедно и расточительно, в мазанке он держал собрание пистолетов. Необычайно меток, угрюм и горд. Но повздорив с офицером из-за карт, вопреки всему Сильвио не вызывает его на дуэль. И только, когда он уезжал, он открылся рассказчику, почему он так себя повел в этой ситуации.

Много лет он мечтал отомстить  графу Р***, который слишком равнодушно отнесся к дуэли. Он показал свое призрение к смерти и к Сильвио: ел черешни перед лицом смерти. Свой выстрел Сильвио оставил за собой. Разыскав графа через несколько лет, дуэлянт внезапно появляется в имении, где у графа проходил медовый месяц, и предложил еще раз бросить жребий. Но он нарушил кодекс дворянской чести, продолжая целится в графа при женщине.Уходя, он стреляет в картину («пуля в пулю»), а не в счастливого графа.

Сильвио отказывается от своей мести, которой ждал много  лет. Он понимает, что убийством обидчика ничего не изменить. Главным его  замыслом было не убийство противника, а стремление увидеть страх в  его глазах перед лицом смерти. Ужас последних минут жизни. Граф остался жить, а Сильвио погиб в боях, и этот выстрел стал для него последним. К сожалению, смысл его короткой жизни был в том, чтобы отомстить.

2.2 Своеобразие поединка в «Капитанской дочке» А.С. Пушкина.

До самого конца XVIII века в России еще не стрелялись, но рубились и кололись. Дуэль на шпагах или саблях куда меньше угрожала жизни противников, чем обмен пистолетными выстрелами. («Паршивая дуэль на шпагах», - писал Пушкин).

В «Капитанской дочке» поединок изображен сугубо иронически. Ирония начинается с княжнинского эпиграфа к главе:

- Ин изволь и стань  же в позитуру.

  Посмотришь, проколю  как я твою фигуру! [Пушкин,2003:201]

Хотя Гринёв дерется  за честь дамы, а Швабрин и в  самом деле заслуживает наказания, но дуэльная ситуация выглядит донельзя забавно : «Я тотчас отправился к Ивану Игнатьичу и застал его с иголкою в руках: по препоручению комендантши он нанизывал грибы для сушения на зиму. «А, Пётр Андреич! – сказал он, увидя меня. – Добро пожаловать! Как это вас Бог принес? По какому делу, смею спросить? Я в коротких словах объяснил ему, что я поссорился с Алексеем Иванычем, а его, Ивана Игнатьича, прошу быть моим секундантом. Иван Игнатьич выслушал меня со вниманием, вытараща на меня свой единственный глаз. «Вы изволите говорить, - сказал он мне, - что хотите Алексея Иваныча заколоть и желаете, чтоб я при этом был свидетелем? Так ли? Смею спросить.» -«Точно так.»- «Помилуйте, Пётр Андреич! Что это вы затеяли? Вы с Алексеем Иванычем побранились? Велика беда! Брань на вороту не виснет. Он вас побранил, а вы его выругайте; он вас в рыло, а вы его в ухо, в другое, третье – разойдетесь; а мы уж вас помирим. А то : доброе ли дело заколоть своего ближнего, смею спросить? И добро б уж закололи вы его : Бог с ним, с Алексеем Иванычем; я и сам до него не охотник. Ну, а если он вас просверлит? На что это будет похоже? Кто будет в дураках, смею спросить?» [Пушкин,2003:204]

И эта сцена «переговоров с секундантом», и все дальнейшее выглядит как пародия на дуэльный сюжет и на саму идею дуэли. Это, однако же, совсем не так. Пушкин, с его удивительным чутьем на исторический колорит и внимание к быту, представил здесь столкновение двух эпох. Героическое отношение Гринёва к поединку кажется смешным потому, что оно сталкивается с представлениями людей, выросших в другие времена, не воспринимающих дуэльную идею как необходимый атрибут дворянского жизненного стиля. Она кажется им блажью. Иван Игнатьич подходит к дуэли с позиции здравого смысла дуэль, не имеющая оттенка судебного поединка, а призванная только потрафить самолюбию дуэлянтов, несомненно, абсурдна.

«Да и зачем же мне  тут быть свидетелем? – вопрошает  Иван Игнатьич. – С какой стати? Люди дерутся; что за невидальщина, смею спросить? Слава Богу, ходил я под шведа и под турку: всего насмотрелся.» [Пушкин,2003:204]

Для старого офицера  поединок ничем не отличается от парного  боя во время войны. Только он бессмыслен и неправеден, ибо дерутся свои.