Приемы комического в языке произведений П.Г. Вудхауза

Вводные конструкциии (особенно предложения) придают повествованию разговорный оттенок, делают его живым, эмоциональным, непосредственным. [21.] У Вудхауза вводные предложения – это своего рода эмоциональные всплески, которые несут в семантическом плане чрезвычайно большую нагрузку, поскольку автор вкладывает в них дополнительную информацию, не раскрытую в контексте основного предложения.

 

2.2. Синтаксические конвергенции

Довольно распространенным средством реализации иронии и создания комического эффекта у Вудхауза выступает синтаксическая конвергенция. Это понятие было введено в работах по стилистике И.В. Арнольд.

«Под синтаксической конвергенцией  понимается особая синтаксическая конструкция, состоящая из подчиняющегося слова и двух или более однопорядковых элементов, находящихся в отношении подчинения к подчиняемому слову. Участвовать в создании конвергенции могут средства разных языковых уровней». [2; C. 232]

У Вудхауза очень редко  встречаются синтаксические конвергенции, состоящие из дополнений, определений, обстоятельств и т.п. Чаще всего автор прибегает к «развернутым синтаксическим конвергенциям». (Термин С.И. Походня.)[19.]

Например.

…you know how it is when you’re a host – you have all sorts of things to divert your attention… keeping an eye on the waiters, trying to make conversation general, heading Catsmeat Potter-Pirbright off from giving his imitation of Beatrice Little… a hundred little duties.

Благодаря способности  развертываться за счет присоединения  все новых и новых блоков, вводится дополнительная информация.[20.] Характер этой информации обусловлен интенцией автора, ее нагромождение ведет к подчеркиванию, выделению коммуникативного задания высказывания.

‘One can fill the picture for oneself, I think, aunt Dalia? The trusting girl who learned too late that men betray… the little bundel… the last mournful walk to the river-bank… the splash… the bubling cry… I fancy so, don’t you?

Зачастую синтаксическая конвергенция основана на использовании эффекта обманутого ожидания. Как, например, в нижеследующем описании внешности девушки.

I looked round. Those parted lips… those saucerlike eyes… that slender figure, drooping slightly at hinges… Madeline Bassett was in our midst.

Еще активнее приращивается  субъективно-оценочная информация при неоднородной связи подчиненных элементов с подчиняющимся словом (зевгма).

Для зевгмы характерно опущение, т.е. сказуемое стоит только в  начале периода, а затем оно лишь подразумевается.

‘It’s such a very old friendship…’

‘I don’t know when I met an older…’

‘We were boys together…’

‘In Eton jackets and pimples…’ (“Jeeves in the Offing”)

Или:

You will recall my telling you of the time I sneaked down by night to the Rev. Aubrey Upjohn’s lair in quest of biscuits and found myself unexpectedly cheek by jowl with the old bird, I in striped nonshrinkable pyjamas, he in tweeds and a dirty look.

При использовании зевгмы форма становится содержательно  и коммуникативно значимой, исполняя роль элемента, несущего дополнительную информацию модального характера.

Вот еще два примера.

And his love was returned. When he encountered Bertha next day in Putney High Street and, taking her off to a confectioner’s for an ice-cream, offered her with it his hand and heart, she accepted them simultaneously.;

… and I spilt tea on mr. Upjohn’s white trousers. Indeed, it would scarcely be distorting the facts to say that he was now not so much wearing trousers as wearing tea.

Как нам кажется, Вудхауз наиболее полно реализует иронию или достигает  комического эффекта в пределах синтаксических схем, актуализирующих отношения характеризации, т.е.  в тех, которые в комплексе охватывают ситуацию и отношения к ней, а именно к таковым относятся рассмотренные нами модели.

 

 

3. Средства реализации юмора  и иронии на уровне текста.

 

3.1. Парадокс

Парадокс – это изречение или суждение, резко расходящееся с общепринятым традиционным мнением или (иногда только внешне) здравым смыслом.

Использование этого лингвистического феномена весьма популярно среди английских авторов. Примеры многочисленны: Оскар Уайльд, Бернард Шоу, Льюис Кэрролл, Гилберт Честертон. Парадокс нередко облекается в остроумную форму и обретает свойства комического. [13.]

В художественной ткани  произведения, когда парадокс включается в речь персонажа, он служит средством его характеристики. (Например, лорд Генри в «Портрете Дориана Грея».) Речь персонажей Вудхауза также испещрена парадоксами.

Часто парадоксы Вудхауза выворачивают наизнанку ходовые  сентенции и заповеди.

It just shows you how true it is that one-half of the world doesn’t know how the other three-quarter lives.

Здесь парадокс близок к  афоризму и неожиданной концовкой  сводит на нет избитость выражения, что «одна половина человечества не знает, что делает другая».

Парадоксы Вудхауза необычайны, странны и невероятны. Однако они представлены как убедительные доказательства.

‘He would immediately put the bee on the wedding.’

‘Oh, my gosh!’

‘Still, I wouldn’t worry about that, old man,’ I said, pointing out the bright side, ‘because long before it happened, Spode would have broken your neck’.

Естественно, нельзя сравнивать парадоксы Вудхауза с парадоксами Оскара Уайльда. Но и задачи перед ними стояли совершенно разные. Если Уайльд использовал парадокс как средство для постижения истины и проверки истертых прописных истин, то для Вудхауза парадокс – еще один способ позабавить читателя.

To him (судье – прим.авт.), Bertram was a creature of the underworld who stole bags and umbrellas and, what made it worse, didn’t even steal them well. No father likes to see his only daughter on chummy terms with such a one.;

‘It’s just shows you what women are like. A frightful sex, Bertie. There ought to be a law. I hope to live to see the day when women are no longer allowed.;

‘Do you know, Bertie, there are times – rare, yes, but they do happen – when your intelligence is almost human.

Парадоксы у Вудхауза способны убеждать и впечатлять (и, конечно, развлекать) независимо от глубины и истинности высказывания, поскольку обладают чертами оригинальности и некой дерзости. Поэтому его парадоксы весьма успешны как комический прием.

 

3.2. Повтор

Повторение – весьма мощное средство для достижения комического эффекта, поскольку с каждым новым разом вследствие повторения слово может приобретать выразительность и дополнительные значения.[19.]

Одним из самых показательных  примеров употребления лексического повтора в романе “Jeeves in the Offing” является выражение leafy glade, которое выполняет характеризующую функцию двух персонажей (Wilbert и Phillis) и неотрывно сопровождает их по всему тексту произведения. Впервые словосочетание появляется в третьей главе.

And I was tooling along a mossy path with a brow a bit wet with the honest sweat, when there came to my ears the unmistakable sound of somebody reading poetry to some one, and the next moment I found myself confronting a mixed twosome who had dropped anchor beneath a shady tree in what is known as a leafy glade.

Leafy glade – явное поэтическое  клише и ирония автора (рассказчика) лежит на поверхности. В конце главы, когда гости собираются у стола, эта упомянутая парочка не появляется. Следует комментарий.

Wilbert and Phillis were presumably still in the leafy glade.

В последующих главах данное выражение используется всегда в  связи с Wilbert’oм и Phillis.

Her eyes were considerably bluer than the skies above, she was wearing a simple summer dress and it was not surprising that Wilbert Cream, seeing her, should have lost no time in reaching for the book of poetry and making a bee line with her to the nearest leafy glade.

При помощи этого тождественного стилистического  повтора создается законченный  иронический образ персонажей.

Для того, чтобы написать портрет  героя Вудхауз не обязательно прибегает к лексическому повтору одного и того же слова или словосочетания. К примеру, чтобы выразительнее выписать образ Бертрама Вустера, персонажа, от лица которого идет рассказ, автор опирается на такую текстовую категорию как ретроспекция.

«Ретроспекция является, в сущности,  своеобразным повтором – повтором мысли. Она порождается содержательно-фактурной  информацией, дает возможность переосмыслить эти факты в новых условиях с учетом того, что было сказано до ретроспективной части. В процессе ретроспективного анализа событий и фактов происходит изменение субъективно-оценочного плана» (С.И.Походня) [19; C. 70-71]

На протяжении всего повествования  Бертрам Вустер характеризует себя (нередко даже в третьем лице) по-разному, но всегда с положительной стороны.

…it would have taken a far less astute observer than Bertram to fail to read what was passing in Pop Bassett’s mind.;

I was astounded at my keenness of perception…;

The Woosters are brave, but not rash.;

I gave him one of my looks.;

It has often been said tha disaster brings out the best in the Woosters.;

I turned to the intruder and gave him long, level stare, in which surprise and hauter were nicely blended.

Однако все эти самовосхваления происходят на фоне событий и ситуаций, которые показывают полную несостоятельность героя. Вследствие этого у читателя выкристаллизовывается глубоко иронический образ. Все предыдущие высказывания героя приобретают иную окраску в свете происходящего на страницах книги.

Излюбленный прием Вудхауза – возвращение время от времени к какой-нибудь теме. Например.

‘I was merely about to inquire, sir, if Miss Byng, when she uttered her threat of handing over Mr Fink-Nottle’s notebook to Sir Watkin, by any chance spoke with a twinkle it her eye?’

‘No, Jeeves. I have seen untwinkling eyes before, many of them, but never a pair so totally free from twinkle as hers. She wasn’t kidding.’

Вудхауз неспроста в  ответе героя дважды (причем один раз  употреблено окказиональное прилагательное) делает акцент на слове twinkle. Таким образом он помогает читателю запомнить этот, как дальше окажется, существенный обмен репликами.

Несколько страниц спустя, в диалоге между мистером Финк-Ноттлем, вновь повторяется тема мисс Бинг, угрожающей передать злополучную записную книжку сэру Уоткину. Мистер Финк-Ноттль спрашивает:

‘She really meant it?’

‘Yes.’

‘There wasn’t – ‘

‘A twinkle in her eye? No twinkle.’

Теперь, когда тема ‘a twinkle in her eye’ надолго закреплена в  памяти читателя, Вудхауз на некоторое время к ней больше не возвращается. Но через какой-то промежуток она опять всплывает в диалоге персонажей. Теперь Бертрам Вустер ведет разговор со своей тетушкой Далией, рассказывая ей о том, что некто Спод пообещал отдубасить его. Тетушка не верит:

‘You’re sure he meant what he said?’

‘Quite.’

‘His bark may be worse than his bite.’

I smiled sadly.

‘I see where you’re heading,’ I said. ‘In another minute you will be asking if there wasn’t a twinkle in his eye as he spoke. There wasn’t.’

Это только один из многочисленных примеров возвращения на протяжении одного произведения к определенной теме с целью создания комического  эффекта.

Еще одной характерной  чертой стиля Вудхауза можно считать  то, что он может возвращаться к  выбранной им теме в каждом новом романе, в котором действуют одни и те же герои.

Так, из книги в книгу, при всяком удобном случае Бертрам  Вустер упоминает, что однажды («произошло»  это в одном из ранних рассказов Вудхауза о Дживсе и Вустере “Clustering Round Young Bingo” из сборника “Carry On, Jeeves” (1925г.)) он написал статью “What the Well-Dressed Man is Wearing” для еженедельника для женщин Milady’s Boudoir, выпускаемого его тетушкой Далией.

Вот три отрывка из разных книг саги о Дживсе и Вустере.

I was concerned. Apart from a nephew’s natural interest in an aunt’s refined weekly paper, I had always had a sort of a soft spot in my heart for Milady’s Boudoir ever since I contributed that article to it on What the Well-Dressed Man is Wearing. Sentimental, possibly, but we old journalists do have these feelings. (“Right Ho, Jeeves” 1934);

‘Do you ever read Milady’s Boudoir?’

‘I once contributed an article to it on “What the Well-Dressed Man is Wearing”, but I am not a regular reader.’ (“The Code of the Woosters” 1938);

I was alluding to the weekly paper for the delicately nurtured, Milady’s Boudoir, of which aunt Dahlia is a courteous and popular proprietor. At her request I had once contributed an article – or “piece”, as we journalists call it – on What the Well-Dressed Man is Wearing. (“Jeeves and the Feudal Spirit” 1955)

Конечно, весь юмор этих постоянных упоминаний о статье не будет понят  читателем, если он прочел только одну книгу из серии о Дживсе и Вустере. Зато при прочтении хотя бы двух романов, для читателя откроется  спрятанная ирония и текст приобретет своеобразную глубину.

Впрочем, прием повторения не обязательно так сказать «растянут» на несколько страниц или всю книгу. Иногда Вудхаузу удается, используя минимум выразительных средств, достичь невероятного юмористического описания ситуации. Наилучшей иллюстрацией, доказывающей это, может стать небольшой отрывок из книги “Very Good, Jeeves!” (1927 г.)

Два героя перекликаются  в тумане. Один из них видит другого, но тот его не замечает.

‘Hi!’ I shouted, waiting for a lull.

He poked his head over the edge.

‘Hi!’ he bellowed, looking in every direction but the right one, of course.

‘Hi!’

‘Hi!’

‘Hi!’

‘Hi!’

‘Oh!’ he said, spotting me at last.

‘What ho!’ I replied, sort of clinching the thing.

Надо заметить, что в  этом лаконичном и крайне экономном  в выборе слов «диалоге» есть начало, кульминация и концовка!

Таким образом, прием повтора  на разных языковых уровнях (от лексического до текстового) на протяжении развертывания  всего произведения помогает Вудхаузу достичь максимальной целостности текста. Именно переплетение, взаимодействие ассоциаций, возникающих в каждом отдельном высказывании, создает тематическое единство и завершенность художественного произведения в целом.

 

 

 

3.3. Аллюзии

Наша точка зрения на аллюзии соответствует толкованию, которое было предложено И.В. Гюббенет: «Аллюзия является очень удобным термином, который указывает на наличие у читателя определенного, а именно, историко-филологического фонового знания. Мы объединяем цитаты и аллюзии, употребляя термин «аллюзия» как по отношению к аллюзиям в широком смысле, т.е. ссылкам на эпизоды, имена, названия и т.д. мифологического, исторического или собственно литературного характера, так и к «аллюзивным цитатам.» [12; C. 48]

На важнейшую для  реализации иронии семантическую особенность аллюзий обратил внимание и И.Р. Гальперин: «…значение слова (аллюзия) должно рассматриваться как форма для нового значения. Иными словами, первичное значение слова или фразы, которое предположительно известно (т.е. аллюзия), служит сосудом, в который вливается новое значение».[11; C. 48]

Как это видно на примере  творчества Вудхауза, этот лингвистический прием далеко не однороден. С одной стороны, создавая вертикальный контекст, он (прием) обогащает художественное произведение, придает ему как бы четвертое измерение. С другой стороны, он может использоваться в «сниженном» виде, сдвигаясь в сферу комического.

Аллюзии, щедро рассыпанные  по текстам Вудхауза, можно разделить  на три большие группы:

библейские и мифологические аллюзии;

аллюзии к литературным текстам;

аллюзии к известным  личностям и событиям истории и современности.

Рассмотрим типичные примеры  из этих групп. Итак, библейские и мифологические аллюзии.