Поэтика малой прозы Танидзаки Дзюнъитиро

Федеральное агентство по образованию  РФ

Тольяттинский  государственный университет

Гуманитарный институт

Кафедра литературы

 

 

 

 

 

 

 

КУРСОВАЯ   РАБОТА

Поэтика малой прозы Танидзаки Дзюнъитиро

 

 

 

 

 

Работа выполнена:

студентка гр. ФИЛз-601

Оськина Л.В.

 

 

Научный руководитель:

к.пед.н., доцент, Тюркин Б.В.

 

 

 

 

Тольятти  2011

Введение

Классик японской литературы, продолжатель её многовековых традиций, Дзюнъитиро Танидзаки один из самых значительных и оригинальных писателей Японии первой половины XX века.

 Ранний этап творчества Танидзаки Дзюнъитиро характеризовался влиянием Э. По, Ш. Бодлера, О. Уайльда, что привело к формированию первоначальных эстетических принципов писателя. Тогда Танидзаки увлекался западным искусством, в особенности авангардизмом и романтизмом, и некоторое время примыкал к неоромантическому Обществу Пана. Танидзаки сделал попытку соединить в своем творчестве литературные вкусы эпохи Эдо с принципами эстетики западноевропейской декадентской литературы.

 Новый этап творчества (после 1923 г.) – отход от западного влияния и погружение в мир японской старины и эстетики. Именно 1923 г. стал для Танидзаки рубежом, обозначившим переход от поклонения Западу к погружению в традиционную культуру Востока, что повлекло за собой важные изменения в литературном творчестве писателя. Итогом такого перехода явился роман «Мелкй снег».

  Изучением творчества Танидзаки занимались такие ученые, как  К. Рехо, Т. П. Григорьева, Е. Катасонова, но ни в одном из исследований не представлен целостный анализ своеобразия средств художественной выразительности японской ментальности в творчестве писателя. Это и определяет актуальность данного исследования.

Объектом исследование дипломной работы является роман Танидзаки Дзюнъитиро «Мелкий снег», предметом – своеобразие художественных средств выразительности японской ментальности.

Цель исследования – выявление особенностей художественной манеры Танидзаки на примере романа «Мелкий снег» и определение места его творчества в японской и мировой литературе XX века. Реализация данной цели предусматривает решение следующих частных задач:

1. охарактеризовать эстетические категории, характерные для японской культуры и литературы;
2. определить, какие традиционные принципы национального исскуства нашли воплощение в творчестве Танидзаки Дзюнъитиро;
3. произвести анализ рамана «Мелкий снег», учитывая специфику японской литературы;
4. описать полученные результаты.

Гипотеза: рассмотрение прозы Тнидзаки Дзюнъитиро с пзиции филологического анализа и с учетом специфики национальной эстетики позволяет говорить о том, что творчество данного писателя является границей, отделяющей традиционную национальную литературу от произведений, созданных по западному образцу, и последним звеном самобытной японской литературы XX века, стоящей особняком от мировой.

Научная новизна исследования заключается в том, что впервые предложен целостный анализ особенностей поэтики крупной прозы Танидзаки Дзюнъитиро и на его основе сделан вывод о месте творчества данного автора в литературном процессе XX века.

Практическая значимость работы состоит в том, что  ее материалы могут использоваться при изучении японской литературы в вузе, а полученные результаты дают возможность дальнейшей научно-исследовательской работы по представленной проблеме.

Дипломная работа состоит из введения, двух глав, заключения и библиографии.

Во введении обосновывается актуальность выбранной темы, научная новизна, выдвигается гепотеза, определяется объект, предмет, цели, задачи, практическая значимость работы и методы исследования данной проблемы.

Глава «Творческий путь Таниздаки Дзюнъитиро как пример развития национальных традиций японской прозы» содержит два параграфа. В первом из них рассматриваются традиционные эстетические категории японской культуры и литературы, определяющие жизнь и мировидение японского народа. Второй параграф посвящен краткому обзору творческого наследия писателя, в нем выявляется связь творческих принципов Танидзаки Дзюнъитиро с национальной традицией.

Во второй главе – «Поэтика романа «Мелкий снег» Таниздаки Дзюнъитиро» - проводится анализ поэтики романа «Мелкий снег» с опорой на философские, литературные и культурные традиции Японии. В первом параграфе проводится анализ особенностей образной системы  романа. Во втором параграфе анализируется стилистическое своеобразие «Мелгого снега» с точки зрения воплощенных в нем индивидуальных творческих установок автора и эстетических и философских категорий, характерных для японской традиции.

В заключении делаются выводы и намечаются перспективы дальнейшего исследования особенностей художественной манеры Танидзаки Дзюнъитиро. 

Для решения поставленных задач использовались следующие методы: сопоставительный, биографический, семантико-стилистический.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Глава I. Творческий путь Таниздаки Дзюнъитиро как пример развития национальных традиций японской прозы.

1.1 Эстетические категории  в культуре и литературе Японии.

С точки зрения западных исследователей, японская культура представляется противоречивым соединением противоположных моментов: исключительно развитого эстетического отношения к миру и такой же исключительной жестокости и требовательности к другим и к себе. Американский ученый-культурантрополог Р. Бенедикт назвала это сочетанием символов хризантемы и меча: «Хризантема – символ способности к исключительному глубокому эстетическому переживанию, способности любоваться красотой природы и мира даже в простых её проявлениях. Меч же – символ не столько агрессии, сколько символ своеобразного сурового порядка и достоинства личности, порядка воина» [13; 5].

Хотя в душе японцы и самураи, и милитаристы, всё же они являются ценителями прекрасного. Особенности их мировоззрения коренятся в эстетике. Нравственные принципы этого народа тесно связаны с его представлениями о красоте, которые берут начало из обожествления природы. Согласно древней религии японцев, синтоизму (с японского «путь богов»), предметы не разделяются на живые и неживые, во всём обитает божество – ками (с японского «верхний»). Спасение достигается путём слияния с ками в повседневной жизни. Отсюда главная черта японцев – стремление к гармонии с природой, которая рассматривается как друг, как «ближний», несущий в себе частицу божества. Любое растение может испытывать те же чувства, что и человек. Оно – существо, как прекрасное, так и беззащитное, даёт человеку радость и берёт на себя его боль.

Вера в то, что в каждом явлении природы и вещах предметного мира живет присущее им особое очарование, красота, привела к появлению в период Хэйан (794 – 1185) эстетической категории моно-но аварэ (с японского «печальное очарование вещей»). Данное понятие включает в себя два элемента : непосредственное восприятие («понять душу вещей») и впечатление («понять очарование вещей»). Следовательно, аварэ состоит из эмоционального и познавательного начал. Например, «европейцы склонны считать самыми красивыми полностью распустившиеся, но не увядшие цветы. Не так обстоит дело с японским аварэ. Конечно, дети Ямато восхищаются красотой полностью распустившихся цветов, но их больше трогает и глубоко волнует, когда эти цветы опадают или начинают увядать. Точно также японцы считают, что луна, затянутая облаками, более привлекательна, чем ясная и полная. Аварэ, таким образом, заключает в себе чувство сострадания к явлениям и предметам, потерявшим красоту и парадоксальным образом нашедшим её в своей противоположности» [48; 44]

Из-за преклонения перед растительным миром японскую культуру определяют как фитонимическую. В большинстве случаев образы растений обладают только символическим и эстетическим смыслами. Так, сакура считается божественным деревом. Её цветение длится дней десять и символизирует быстротечность жизни. В этом заключается для японца особое эстетическое переживание, которое и представляет собой категорию моно-но аварэ, воплощенную в непостоянстве явлений и событий земного мира.

В японской литературе образцами прекрасного считаются описания облетевших лепестков сакуры или постепенно затухающего звука, переходящего в молчание. Ярким примером воплощения аваре в поэзии может служить танка монаха Дзиэна (1155 – 1225): «Для чего же винить / во всём лишь безжалостный ветер, / что осыпал цветы? / Может сами они захотели / раньше срока уйти из мира…» [88; 192]. В хокку Рёта, поэта XVII века, данная категория проявляется в описании чувств, связанных с созерцанием луны: «Майские дожди. / Ночью вдруг проглянула украдкой / луна сквозь сосны…» [88; 190]. Промелькнувшая меж крон сосен луна заключает в себе особое очарование.

Значительное влияние на формирование японской культуры и менталитета оказали также даосизм, конфуцианство и буддизм, пришедшие из Китая. Однако японцы обладают удивительным свойством вносить свой неповторимый элемент во всё воспринятое со стороны, превращая таким образом чужое в своё. Так произошло и с новыми учениями. С их приходом синтоизм не престал существовать, а вобрал в себя присущие им основные стороны и преобразовал на основе японских традиций.

Начиная с VI века в Японию завозились китайские книги (в частнсти, «Лунь юй» Конфуция и «И цзин» – «Книга перемен»). Это помогло быстрому распространению доасизма и конфуцианства.

Согласно Дао (китайского «путь»), «человек – микрокосм, его задача – добиться, чтобы произошло слияние души с мировым порядком» [79; 104]. Этого можно достичь созерцательным отношением к жизни, недеянием, освобождением духа от пагубного влияния страстей. Такие представления сходны с синтоистской идеей чистоты, слияния с природой и поэтому укоренились на японской почве.

Положение китайской «Книги перемен» о пути мирового развития, обусловленного чередуемостью двуединых тёмных (китайское инь) и светлых (китайское ян) сил, переходящих друг в друга, созвучно японским представлениям о творении мира женским (японское ин) и мужским (японское ё) началами. Равновесие покоя и движения, тьмы и света, холода и тепла, податливости и напряжения и позволяет поддерживать мировую гармонию. Позднее оммёдо, или учение об ин/ё нашло образное воплощение в японском искусстве икэбаны. В этой области данные категории имеют многоплановую символику: космическую, когда выступают как силы тьмы и света, в некотором смысле эротическую, так как диалог между растениями, отнесёнными к мужской или женской части, нередко осознается как образ любовного свидания.

В литературе концепция ин\ё нашла выражение в любовной лирике. Так, например, в танка Отомо-но Якамоти (718 – 785) говорится о невозможности существования мужчины и женщины друг без друга: «Чем жить мне так, / Как я живу, / Чем безтебя в тоске томиться, / Хотел бы в дерево, в скалу я превратиться, / Чтоб ни о чём не тосковать!» [9; 66].

От конфуцианства японцы воспринимают близкие им (в силу строгого иерархического деления общества) добродетели: долг (ги), преданность (тю), сыновнюю почтительность (ко), покорность младшего старшему (тэй). Им следуют и по сей день. Так, мужчина, имеющий взрослых сыновей, не может ничего предпринять, не посоветовавшись с собственным отцом. На эту тему в Японии существует загадка: «Почему сын, который хочет дать совет своим родителям, подобен буддийскому монаху, который хочет дать отрастить волосы на макушке?». Ответ следующий: «Как бы ему этого ни хотелось, это невозможно» [13; 92]. Это – яркая иллюстрация строгого подчинения младших старшим.

Идея верности долгу, чести легла в основу самурайского кодекса Бусидо (с японского «Путь воина») и ритуального самоубийства – сэппуку. На Западе самоубийство считается признаком слабости, в Японии же – это символ неколебимой решимости, своеобразный способ устранения конфликта между миром и собой, возвращения долга.

Следует отметить, что выплате долга – он – подчинена жизнь всего японского общества. Система он включает несколько разновидностей: 1) гиму – неоплатный долг (ко – перед родителями, тю – перед императором, нимму – в отношении своей работы); 2) гири – долг перед миром и перед собственным именем (то есть честь). В соответствии с данными установками Р. Бенедикт отнесла японскую культуру к культурам стыда. В противоположность западному христианскому обществу, стремящемуся к развитию у личности чувства вины, в Японии главным мотивирующим началом является стыд – ориентация на отношение к поступку других людей, окружения, социума в целом.

В VI веке в Японию проникает буддизм в виде Махаяны (с санскрита «Большая колесница», дарует спасение не избранным, а всем). Главным в этой религии является уход от действительности в нирвану (с санскрита «угасание»), то есть небытие. «Реальность, как следует из догматов буддизма, это движение специфических частиц – дхарм. Всё в мире образуется из их комбинации. Дхармы никогда не исчезают, а лишь объединяются в различные структуры. В связи с этим и человеческая смерть это распад одной структуры дхарм и появление другой в образе человека, животного, насекомого, растения и так далее» [24; 17]. Жизнь представляется чередой бесконечных перерождений, и, чтобы они закончились, следует выполнять предписания буддизма: отказаться от желаний и попытаться достичь углубленного самопознания.

Постепенно буддизм стал сближаться с синтоизмом. Внутри буддийских храмов отводили уголки синтоистских богов – ками (иногда их даже просто отождествляли с буддийскими божествами). С другой стороны, и синтоистский пантеон пополнялся богами буддизма.