Образ ребенка и детства в русской литературе конца XIX – начала XX века: реалистическое и архетипическое наполнение

Таким образом, идейный нерв автобиографической повести – стремление писателя шаг за шагом показать крепнущее сознание ребенка, а позднее Алеши Пешкова, его человеческое самоутверждение в противоборстве с окружающей средой.

2.3.5. Л. Н. АНДРЕЕВ. Во всех рассказах Л.Н. Андреева на детскую тематику прослеживается четкая тенденция: в начале произведения писатель, как правило, предпочитает знакомить читателя с чувством, настроениями и переживаниями героя, а также с тем, как относятся к нему окружающие, и лишь потом сообщает приметы его внешнего облика и какие-то фрагменты его биографии.

Так, происходит наше знакомство с Сашкой из “рождественской” новеллы “Ангелочек” – ребенком с трагической судьбой. Он несчастный, измученный ребенок. Измучен он ужасными домашними условиями существования, отношением грубой матери, которая злоупотребляет спиртным: “Где полуночничаешь, щенок?” – крикнула на него мать, замахнувшись кулаком, но не ударила.

У Сашки не было настоящего детства, как у других детей. Он не видел материнской ласки, не чувствовал теплого домашнего очага, как другие дети. Читателю понятно, почему этот ребенок груб и жесток – жизнь его сделала таким. В эпизоде, когда все дети радовались, были счастливы, ожидая елки, «Сашка был угрюм и печален, – что-то нехорошее творилось в его маленьком изъязвленном сердце...». Когда ребенок увидел ангелочка на елке, он “… не сознавал, какая тайная сила влекла его к ангелочку, но чувствовал, что он всегда знал его и всегда любил, любил больше, чем перочинный ножичек, больше, чем отца, и больше, чем все остальное. Полный недоумения, тревоги, непонятного восторга, Сашка сложил руки у груди и шептал: – Милый… Милый ангелочек!”. Рассказ заканчивается сном ребенка, во время которого ангелочек тает так же, как растает с новым днем и надежда Сашки на лучшее будущее, ведь он только начинает жить.

Рассказ Л. Андреева “Гостинец” посвящен одной из ведущих проблем андреевского творчества – проблеме нравственного возрождения личности, проблеме ответственности человека за свои поступки. Герой рассказа Сазонка – человек слабый, легко поддающийся “темным желаниям” и порой не старающийся противостоять тому разрушающему началу, которое живет в каждом из нас.

При описании личности своего героя Андреев подчеркивает, что “Сазонка был солидным мастером и пьяницей”. Но данная характеристика дается после того, как Андреев рисует сцену прощания героя с ребенком, Сенистой, в которой Сазонка предстает перед нами как человек с большим, любящим, добрым сердцем, старающийся не обидеть Сенисту свои уходом: “Сазонке хотелось уйти, но он не знал, как это сделать без обиды для мальчика”

Одним из ключевых моментов рассказа является сцена игры мальчиков, раскрывающая особенности характера детей и Сазонки. Андреев через отношения мальчиков к известию Сазонки о больном Сенисте показывает, с одной стороны, черствость, холодность и равнодушие детей к человеческому горю, а с другой – как бы возвышает над этим миром, где царит жалкое и суетное представление о человеческом счастье, пьяницу Сазонку, снова накануне напившегося.

Когда Сазонка узнает о смерти Сенисты, раскаянье, осознание своей вины лежит в основе его душевного состояния. Внезапная смерть раскрыла ему глаза на его поступки, которые, в сущности, привели к тому, что Сениста умер в полном одиночестве и забвении. И снова перед нами трагическая судьба ребенка – одинокого, никому не нужного, больного; ребенка, который еще не жил, но уже умер…

Потребность любить, сострадание, жалость к обиженным, поруганным; неистребимая тяга к светлому, чистому, жажда сопереживания, понимания и ответной любви – вот основные черты характера, которые присущи герою-ребенку из рассказа Л.Н. Андреева “Алеша-дурачок”.

Совершенно особое место в ряду рассказов Л. Андреева занимает новелла “Валя”. Автор знакомит нас с героем-ребенком, которому в раннем возрасте пришлось принимать важнейшее решение в его жизни вместо взрослых, которые переложили всю ответственность на его детские плечи – выбрать маму, с которой ему жить.

Мальчик представлен не по годам взрослым, “со своей обычной серьезной основательностью”. В новелле звучит мотив призрачности жизни, напоминающий рассказ “Ночью” В.Г. Короленко. В обоих произведениях лирический сюжет воссоздает богатое фантазий мировосприятие детей, которые интуитивно чувствуют присутствие в природе каких-то могущественных, влияющих на человеческую жизнь сил. Однако если у Короленко тайны мироздания приоткрываются детям в ситуации экс – то у Андреева ребенок соприкасается с ними в противоестественных обстоятельствах, когда он должен сделать выбор между “хорошей” тетей и “грешной” мамой.

Хотя для Андреева, как всегда, важно обнаружить в человеке запасы человечности, он не скрывает последствия разыгравшейся драмы. Совершенно очевидно, что с момента, когда Вася переступит порог жилища матери родной, для него начинается жизнь, полная лишений и трагизма, в которой царят силы, приоткрывающиеся ему во время кошмаров. Эта новелла по воплощенному в ней мироощущению гораздо ближе малой “детской” прозе декадента-символиста Ф. Сологуба (“Червяк”, “Задор”), чем Короленко или Чехова.

Главная мысль новеллы – ребенок оказался самым сильным человеком во всей этой страшной для детской души истории.

Новелла “Валя”, как и другие рассказы Л. Андреева о детях, показывает нам чистоту человеческой души, ее восприимчивость к добру, любви, жалости и состраданию, составляющих настоящую правду жизни, несмотря на несправедливость, которая является людям на видимом уровне жизни. И чаще всего именно дети показывают взрослым пример прорыва в светлую, настоящую жизнь. Дети помогают увидеть в произведениях Андреева тот свет, который воспринимается не столько человеческим глазом, сколько душой, наполненной любовью.

2.4. Своеобразие «детского»  хронотопа

Существенное жанровое значение в автобиографических повестях о детстве имеет их хронотоп. Авторы не только изображали локализованный во времени и пространстве идиллический мир, но, в первую очередь, показывали процесс  «расшатывания» и разрушения его основ, что было обусловлено изменением традиций семейного уклада, проникновением в мир семьи буржуазно-экономических порядков. Изображаемое действие предполагало условное деление на два мира: мир «свой», патриархальный,  сосредоточенный в пределах барской усадьбы или господского дома,  и мир «чужой»,  куда герой-ребёнок  попадал  с вполне определённой целью, продиктованной ему общественной средой. В зависимости от отношения автора к патриархальному укладу жизни выделяются две хронотопные модели, которые условно можно обозначить как ситуации «потерянного рая» и «блудного сына». 

Говоря о хронологической градации, следует отметить «троичность» времени, наблюдаемую в автобиографических произведениях. Настоящее время преобладает, когда речь ведётся от лица героя-ребёнка. Однако в авторском изложении оценка событий детства даётся в двух планах: плюсквамперфектного (давно прошедшего, воссоздающего историю рода, где ещё нет «Я»–рассказчика) и перфектного времени (недавно прошедшего, сохраняющего свой результат в настоящем, где присутствует авторское «Я»). Соотношение этой временной парадигмы различно в зависимости от того, к какому типу принадлежит исследуемое произведение. В повестях и романах, позитивно оценивающих патриархальный уклад жизни, возрастает удельный вес плюсквамперфектного времени (экскурс в прошлое семьи,  история домочадцев, воссоздание «биографии» усадебного дома и пр.). В произведениях, исследующих историю «блудного сына», преимущественно  преобладают настоящее и перфектное время, что практически сводит к минимуму перенесение повествования в исторически отдалённое прошлое. Такое изменение временной парадигмы не случайно. Писатели, критически воспринимавшие патриархальную старину, не испытывали благоговения перед давно минувшим, родной дом не хранил для них память о былом, не нёс в себе метафорической функции «потерянного рая». В произведениях, воссоздающих жизнь «блудных детей», действие может переноситься в суетный мир города. Пространственная локализация «чужого» мира  подчеркивается отсутствием пейзажных зарисовок: нет парка, сада, лугов и лесов как части усадебного быта. Нет и речи о воспроизведении патриархальной идиллии, она разрушена и в пространственном плане, и во временном  (плюсквамперфектное время минимально используется авторами, так как история рода не вызывает интереса у ребёнка или же она искажена трагически-непредвиденными событиями).

В произведениях русской классики ХIХ века главными приметами патриархально-идиллической жизни по-прежнему остаются физиологические явления (еда, сон, продолжение рода), цикличность жизненного круга в его основных биологических проявлениях «родин, свадеб, похорон», привязанность людей к одному месту. Культ еды играет основополагающую роль, подмеченную еще М.М. Бахтиным, связавшим  хронотоп еды с изображением детства. В произведениях, воссоздающих ситуацию «блудного сына», как правило, отсутствует совместная трапеза отцов и детей. Таким образом, еда в автобиографических произведениях играет важную метафорическую роль, знаменуя сохранение или разрушение патриархальной идиллии.

Переход из «своего» мира в «чуждую» сферу  всегда пространственно подчеркнут. Этот «порог» ощутим и хронологически: ребёнок должен достичь определённого возраста, чтобы поступить в учебное заведение или отправиться в путешествие, впечатления от которого будут осознаны и оценены самим «дитятей». Связующим звеном между двумя мирами является дорога, символизирующая не только перемещение в пространстве, но и взросление, рост ребёнка, выбор им своего жизненного пути. Подобно родовому человеку, герои автобиографических повестей начинает осознавать реалии «своего» мира, только столкнувшись с «чужим» пространственно-временным континуумом. Казённая система образования и пространственно, и хронологически противостоит  укладу родного дома. Чужеродность «своего» и «чужого» мира настолько велика, что от ребёнка требуются  нравственные усилия, чтобы «вжиться» в новую  роль. Время в чужом мире тянется медленно, оно однообразно и лишено простых человеческих радостей. Поэтому закономерно у ребёнка возникает желание вырваться из этого замкнутого пространства на простор, может быть, если это возможно, в иное измерение. Характерны для маленьких героев  мечтания о путешествиях, ярких впечатлениях, побеге в Америку. Разумеется, здесь Америка представляет собой не реальную страну на карте мира, а скорее образ, созданный воображением детей. Разделение временно-пространственных отношений на два мира, характерное для автобиографических повествований о детстве, сохраняется и в литературе  ХХ века.

2.5. Ребенок в ситуации  «испытания смерти» в русской  литературе II половины XIX века

Воспитание маленького дворянина в 19 веке не предполагало игр и общения с крестьянскими ребятами, эти два мира взаимно не пересекаются ни у Толстого, ни у Аксакова. Чёткое разделение игр по социальному признаку сохраняется на протяжении всего ХIX века. Однако процесс демократизации общества, активизировавшийся с принятием  крестьянской реформы, вносит свои поправки и в процесс воспитания. Сближение дворянского ребёнка с детьми «низкого рода», немыслимое  для героя Аксакова в конце ХVIII столетия и даже в 30-е годы ХIХ века, эпоху взросления Николеньки Иртеньева, становится возможным в 1860-е годы, на которые приходятся детство Тёмы Карташёва, героя автобиографических повестей Н.Г. Гарина-Михайловского.

Психологический интерес представляет переживание персонажем-ребёнком ухода из жизни своих родственников и знакомых. Ситуация «испытания смертью» не может быть полноценно воспринята без религиозной танатологии и философских учений, предпринимающих попытку осмысления самого феномена смерти. К сожалению, подобные размышления практически отсутствовали в философии советского периода. Обращение к религиозной танатологии считалось «дурным тоном» и резко диссонировало с предписанным сверху оптимизмом.  В детской литературе рациональное и эмоциональное восприятие персонажем-ребёнком ситуации смерти приобретает особый характер: маленький человек не может критически переоценивать опыт собственного бытия, во-первых, по причине отсутствия его как такового, а во-вторых, в силу признания христианской традицией безгрешности существования дитяти до семилетнего возраста, хронологически совпадающего с границами детства.

В трудах отцов церкви и представителей русской религиозной танатологии (свт.  Игн. Брянчанинов, св. Нил Сорский, Л. Толстой, Н. Фёдоров, Л. Шестов, С. Булгаков, Н. Бердяев, Л. Карсавин и др.) мы встречаем оригинальные попытки обосновать «этическую мифологию смерти», синтезирующую традицию веры и разума на основе личностного духовного опыта переживания смерти. Смерть трактуется в духе христианской традиции как разлучение души с телом вследствие нашего падения, от которого тело перестало быть нетленным, каким было первоначально создано Богом.

Раздумья о смерти неоднократно возникают на страницах произведений Толстого, в его публицистических статьях, религиозно-философских трактатах и эпистолярном наследии. Николенька, герой повести Л.Н. Толстого «Детство»,  с неизбывной нежностью хранит в своей памяти запах и голос maman, её грустную, очаровательную улыбку. Символично, что с первым упоминанием  о матери в текст произведения входит мотив смерти (не зная, как объяснить свои слёзы, Николенька придумывает, что видел  дурной сон, будто маменька умерла и её несут хоронить). Призрак смерти возникает не только в видении больной Натальи Николаевны, после которого она поняла, что «всё кончено», но задолго до роковой болезни – в несвязных словах юродивого Гриши, которому даровано откровение о смерти матушки («жалко! Улетела…улетит голубь в небо…ох, на могиле камень!»). Упоминание голубя не случайно возникает в речи странника. Эта, по закону Моисееву, чистая птица часто упоминается в Священном Писании.  Голуби отличаются чистотою, незлобием и не противятся своим врагам, поэтому-то Спаситель и заповедал Своим последователям: будьте мудры, как змии, и просты, как голуби (Мф. Х, 16). Замечательна также их привязанность друг к другу.  В Священном Писании немало указаний на голубиную нежность, чистоту и любовь. Дух Святый сошёл на Спасителя  при крещении в виде голубином. Эта характеристика как нельзя лучше подходит к описанию поведения, мыслей и чувств матери Николеньки, недаром самые разные персонажи неоднократно именуют её «ангелом». Именно maman ярче всех персонажей воплощает соборную христианскую идею всеединства верующих перед лицом Всевышнего. Поэтому так истово молится Гриша о своей благодетельнице, прося Господа помиловать и простить её, но, не видя другого исхода, смиряется перед Божией волей. Страннику остаётся только горевать о грядущей потере, но его страдания неведомы окружающим. Только по прошествии времени слова Гриши приобретут сакральный смысл и будут переосмыслены взрослым Иртеньевым как благодатное приближение к Всевышнему. Предвестием смерти является и сам вид юродивого, сочетающий мертвенный свет луны и траурную черноту тени.