Эволюция лирического героя Сергея Есенина

          Н. Л.Лейдерман в своём «монографическом очерке» «Сергей Есенин. Метаморфозы художественного сознания» (Екатеринбург, 2007) решает две важнейшие задачи: рассматривает творчество Есенина как трёхэтапный процесс, и анализирует основные разновидности лирического объекта поэзии С.Есенина.

По мнению учёного, на первых порах (до 1917 года) доминируют ролевые фигуры Инока, Странника, Бродяги, Разбойника, Добра молодца. Эти образы связаны с тяготением юного автора к канону, народной культуре, фольклорной стилистике. Собственное лирическое “Я” поэта появляется, настаивает исследователь, лишь в 1916 году в стихотворениях “Гаснут красные крылья заката...” и “День ушел, убавилась черта...”. Эта форма выражения авторского сознания широко разовьется в последние годы жизни Есенина, сменив последовательно доминирующих после революции Пророка (в поэмах с ярко выраженной библейской образностью “Отчарь”, “Октоих”, “Пришествие”, “Инония”, “Иорданская голубица”, “Сельский часослов”, “Небесный барабанщик”, “Пантократор”), народного стихийного Бунтаря (в поэмах “Пугачев”, “Гуляй поле” и “Страна негодяев”) и асоциального Хулигана (в цикле “Москва кабацкая”, в ряде лирических стихотворений 1920—1923 годов).

Стихи с такой разновидностью лирического субъекта, как лирический герой, по мнению учёного, рисуют образ максимально близкий автору, художественное «альтер эго» автора.

      Н.Н.Бабицина, научный сотрудник  Государственного музея-заповедника С.А. Есенина, в своей статье «Эволюция лирического героя как выразителя национального характера в творчестве Есенина»10 опирается на периодизацию С.Н.Пяткина, который убедительно доказывает, что  авторский жизнетекст Есенина строится как последовательная смена форм выражения поэтического «я»: от  «смиренного инока» (в поэзии 1914-1916 гг.),  до «пророка «Третьего завета» (поэзия  1917-1920 гг.), романтического бунтаря, поэта-хулигана (1920-1921 гг.) и, наконец,  в последний период творчества - «Пушкина ХХ века»11.  

       Рассмотрение национального характера лирического героя в творчестве Есенина и его эволюции в контексте  данной смены образов, предложенное Н.Н.Бабициной, представляется нам наиболее продуктивным.

1-й  период творчества – поэзия 1914-1916 годов:

Есенин входит в литературу  в образе «тихого отрока», «смиренного инока». Лирический герой ощущает жизнь как радостное служение Богу, непрестанную литургию и славословие земной красоты12. Любуясь каждым проявлением земного бытия, герой видит в нем отражение божественной сущности, угадывает в зримом чудесное и стремится его познать: 

Кто-то в солнечной сермяге

На осленке рыжем едет.

Прядь волос нежней кудели,

Но лицо его туманно.

Никнут сосны, никнут ели

И кричат ему: «Осанна!» 

Устремления лирического героя ориентированы не на переживание и рефлексию своего внутреннего мира, его пытливый взор прозревает глубины окружающего пространства. Вглядываясь в обычные для сельского жителя явления и предметы, он «раздвигает зрение над словом», «создает мир воздуха из предметов земных вещей». В этой завороженности пространством, которую испытывает лирический герой, раскрывается одно из основных качеств национального мирочувствования – созерцательность мировосприятия. Ощущая предстоящий ему мир как  «значную» систему, лирический герой выражает свойственный национальному мирочувствованию «принцип двойного зрения»: 

Между сосен, между елок,

Меж берез кудрявых бус,

Под венком, в кольце иголок,

Мне мерещится Иисус.

В сознании крестьянина закреплено чувство родственности не окружающим миром, но и космосом. Жизнь со сложившимся бытом является закономерным продолжением вселенского, которое не кажется ему  чуждым и холодным: 

Не гнетет немая млечность,

Не тревожит  звездный страх.

Полюбил я мир и вечность,

Как родительский очаг.

Все в них благостно и свято,

Все тревожное  светло... 

Лирический герой так же, как и крестьянин, воспринимает и осмысливает многообразие жизни эмоциями, чувствами, впечатлениями; «напоенным сердцем взглядом».

        Естественным продолжением отношения лирического героя к миру как «царству космических тайн» является формирование этической системы, которая пронизывала  крестьянское общество. Сращение понятий «красоты» и «добра», приводит человека к осознанию того, что только законы добра, милосердия и любви могут скрепить хрупкий мир людей: 

Кто-то  учит нас и просит

Постигать и мерить.

Не губить пришли мы в мире,

А любить и верить! 

        Именно эти ценности легли в основу поведенческого комплекса русского человека, которого отличают спокойствие и умиротворение, мягкость, терпимость, благодушие.

       Отсюда  такая черта лирического героя  в этот период как «бесконфликтность».       Лирический герой принимает мир таким, каков он есть:

Все встречаю, все приемлю,

Рад и счастлив душу вынуть.

        Он — пастух в хоромах природы: «Я — пастух; мои палаты — / Межи зыбистых полей...». Он кроток, как Спас. В его настроениях нет рефлексии.

 

            Однако в 1915—1916 гг. у гармоничного лирического героя Есенина появился мятежный двойник, «грешник», «бродяга и вор», а Россия стала уже не только страной кроткого Спаса, но и мятежников.

       2-й период творчества  - поэзия  1917-1920 годов:

       В этот  период лирический герой  предстаёт  как  «пророк «Третьего завета».

       Ещё  Ф.М. Достоевский, указывая на то, что «все народные начала  у нас сплошь  вышли из православия», акцентировал внимание на «бессознательном» знании Христа русским народом. Русский человек, восприняв всем сердцем Евангелие, увидел не столько Христа-Сына человеческого, сколько принял его Божественную сущность. Ему оказался необходим Христос, который, «будучи образом Божиим…  уничтожил  Себя Самого..., сделавшись подобным человекам и по виду став как человек; смирил себя» (Послание апостола Павла. Филипп)13.  Поэтому, перенося скорби и тяготы жизни с терпением и кротостью, русский человек идет путем «Кроткого Спаса», тем самым приближаясь к нему.

 

     Так же, как и русский народ, лирический герой «в своей религиозности живет со Христом страдающим. Это Русский Христос, такой близкий к скудному русскому пейзажу, неприглядным  серым деревням, пьяной, больной, разоренной России. Это Христос -  друг грешников, убогих немощных, нищих духом»14 раскрывает национальный идеал: 

И в каждом страннике убогом

Я вызнавать пойду с тоской,

Не Помазуемый ли Богом,

Стучит берестяной клюкой. 

       Лирический герой живёт в ожидании «светлого гостя», стремится узнать его  неповторимый образ в череде встречающихся лиц, сострадает ближним, в том числе и преступникам, что находится в рамках религиозного  убеждения русского человека о всеобщей греховности людей:

Все они убийцы или воры, как судил им рок.

Полюбил я грустные их взоры

С впадинами щек.

Много зла от радости в убийцах,

Их сердца просты.

Но кривятся в почернелых лицах

Голубые рты. 

       В народном понимании в низости мира виноваты все, значит, никто не застрахован от падения. Не отвергает для себя такую возможность и лирический герой Есенина: 

И меня по ветряному свею

По тому ль песку,

Поведут с веревкою на шее

Полюбить тоску….

      Полнота народного мироощущения выражается в «сосредоточенности русского человека на идее Царства Божия и абсолютного совершенства в нем, что в свою очередь определяет в русском народе непрестанное чаяние Града Небесного»15. Тоска о неведомом выразилась в таком характерном русском явлении, как странничество. Неслучайно и очень показательно,  что лирический герой периода 1914-1917 гг. предстает в образе «странника убогого».

       В образе лирического героя пророка «Третьего завета» раскрывается исторически сформированная в характере русского человека обусловленность располагать свои идеалы в той или иной крайности и развиваться в метании от одной к другой. В маске нескованного жизненными обстоятельствами дерзающего скитальца и бродяги проявляются подспудно существующие, осознаваемые  и ощущаемые  деструктивные стихии: 

Не ищи меня ты в Боге,

Не зови любить и  жить…

Я пойду по той дороге

Буйну голову сложить. 

      Характерной  чертой  лирического героя постепенно  становится богоборчество. Важно, что цикл произведений «необиблейского» эпоса и лирики революционных лет 1917-1919 гг. являются «глубоко национальным  по духу».16 В стремлении лирического героя изменить мир  воплотилась вера народа в особое духовное и историческое призвание России, где место внешней пассивности восприятия мира занимает преобразовательная активность людей: 

Плечьми трясем мы небо,

Руками зыбим мрак

И в тощий  колос  хлеба

Вдыхаем звездный злак.

        Масштабы  изменений, которыми мыслит лирический герой, расширяемые до уровня вселенной, также раскрывают особенности национального мышления, которое в наиболее важные моменты истории оперирует космическими категориями, не довольствуясь индивидуальными нуждами и потребностями. Сознание лирического героя развивается в рамках православного религиозного мышления: только через очищение (в купели русской революции) возможно обретение новой богооткровенной истины. Лирический герой демонстрирует свойственную русскому человеку способность вмещать в себя все многообразие отношения к миру, при этом обнаруживает неспособность отделить главное от второстепенного, что приводит к обострению проблемы «веры и безверия». Подтверждая размышления Ф.М. Достоевского о способности русского характера ввергаться в «круговорот судорожного и моментального самоотрицания и саморазрушения»17, лирический герой в своем «паденьи роковом» доходит до кощунства и нигилизма, что позволяет увидеть таящуюся в национальном характере «потребность отрицания всего, самой главной  святыни сердца своего,...перед которой сейчас лишь благоговел и которая вдруг как будто стала ему невыносимым каким-то бременем»18: 

Я иное постиг ученье

Прободающих  вечность звезд…

Проклинаю дыхание Китежа

И все лощины его дорог.

 

          В этот период Есенин испытал на себе влияние вдохновителя и организатора скифства Р.В. Иванова (Иванова-Разумника). Под влиянием Иванова и Клюева поэт объединил понятие крестьянского рая с революционной идеей, что нашло отражение в поэмах 1916—1918 годов: "Товарищ", "Отчарь", "Октоих", "Пришествие", "Преображение", "Инония" и др. И Февральскую, и Октябрьскую революции он принял не по-марксистски, а по-скифски, как крестьянские и христианские по содержанию. Россия представилась ему новым Назаретом: из нее в мир придут идеи преображения, духовного обновления, христианского социализма.

 

          Этой утопической идее сопутствовали нигилистические крайности. Так, в "Инонии" (1918) поэт отрицал не только старый мир, но и каноническое православие, китежские идеалы, традиционные православные символы, образ Христа страдающего и сам религиозный путь страдания как духовного возрождения. В его иной России, названной Инонией, "живет божество живых".

 

           Желая видеть в современности радикальные перемены, Есенин пришел к мысли и о создании иной поэзии. Он стал вдохновителем новой школы — имажинизма, но постепенно отошёл от него, возвратился к простоте и пришёл к мысли      о том, что революционные потрясения не дали России долгожданного земного рая. Он пережил крах своих революционных иллюзий. В 1920 году он сделал вывод: реальный социализм, "без мечтаний", умерщвляет все живое, в том числе и личность. Из его творчества ушли утопии о религиозно-революционном преображении России, появились мотивы утекания, увядания жизни, отрешенности от современности, а в лирическом герое — "конокраде", "разбойнике и хаме" — обозначилась внутренняя оппозиционность С. Есенина.

 

        Стихотворение "Я последний поэт деревни..." (1920) — прощальная обедня, панихида по России-храму, уходящей Руси, крестьянской культуре. Тема гибели старого мира и победы новой, "железной" культуры решена трагически. Развивается и мотив гибели лирического героя: «И луны часы деревянные / Прохрипят мой двенадцатый час»19.     

3-й  период  творчества – 1920-1921 годы:

В этот период лирический герой предстаёт как  романтический бунтарь, поэт-хулиган, прежде всего в стихотворениях «Москвы кабацкой», в которых нашли выражение мотивы драматической судьбы поэта, его одиночества, покаяния, бесприютности, обманутости революцией, «мертвечины», «навек» утраченного. В «Москве кабацкой» поэт отказался и от своего имиджа пророка 1916—1918  годов. Душа лирического героя устала от мятежа и тянется к уюту деревянного дома, к миру полевой соломы.

      Пережив «в бытовых подробностях и мистических прозрениях трагедию русской души», ощутив бесплодность пережитых  надежд и  иллюзорность  планов, лирический герой вновь впадает в крайность:  надевает маску поэта-хулигана, который протестует против действительности и бежит от нее. Лирический герой переживает драму «русской  крестьянско-христианской души, из которой было грубо вынуто божественное и святое, оскорблен, раздавлен ее освященный быт…»20. Образ хулигана не случаен, в нем сплелись «неизъяснимая душевная неудовлетворенность» (Е. Аничков), сами  хулиганские выходки и то лирическое переживание этих пластов, которое ощущает в себе герой.

     В маске хулигана-юродивого, он пытается высказать неприятие  и отрицание  «перевернутой» реальности, в которой живет: 

Нет, уж лучше мне не смотреть,

Чтобы вдруг не увидеть хужего.

Я на эту ржавую мреть

Буду щурить глаза и суживать. 

В 1921 году разочаровавшийся в революции поэт обратился к образу мятежника и написал поэму «Пугачев», в которой тема мужицкой войны ассоциировалась с послереволюционными крестьянскими волнениями. Логическим продолжением темы конфликта власти и крестьянства стала поэма «Страна негодяев» (1922—1923), в которой выразились не только оппозиционные настроения Есенина, но и понимание им своего изгойства в реальном социализме. В одном из писем 1923 года он писал: «Я перестаю понимать, к какой революции я принадлежал. Вижу только одно, что ни к февральской, ни к октябрьской, по-видимому, в нас скрывался и скрывается какой-нибудь ноябрь».