Причины первая мировая война

Отсутствие прироста населения  во Франции оказывало негативное воздействие не только на состояние  французской промышленности вследствие ограниченных возможностей внутреннего  рынка и сокращения резервов рабочей  силы, но и на комплектование армии. А тем временем в Германии население  ежегодно увеличивалось на 800 тыс. человек [64].

Промышленный подъем, начавшийся после экономического кризиса начала века, привел к активному проникновению  германских монополий и капитала в обе части Лотарингии (французскую  и немецкую), что повлекло за собой  переход французских рудных богатств фактически под контроль германских концернов. Их участие в эксплуатации французских рудников выражалось не только во вложении крупных капиталов, но и в приобретении в собственность  обширных территорий как в Лотарингии, так и в Нормандии [65].

Французский рынок заполнялся изделиями германского машиностроения. Незадолго до мировой войны, в 1912 и 1913 гг., Германия поставила во Францию всевозможных машин в 35 раз больше, чем Франция в Германию. Таким образом, французская индустрия оказалась перед двойной задачей: сопротивляться германскому проникновению к источникам сырья и противодействовать подрыву французской обрабатывающей промышленности, включая военную [66].

К этому следует добавить, что постоянное возрастание германской военной мощи в предвоенные годы создавало прямую угрозу основным центрам  французской индустрии, расположенным  в стратегическом отношении крайне неблагоприятно. Так, в случае войны  с Германией районы Лонгви и Бриё могли быть уже через несколько  часов захвачены немцами. Французская  промышленность зависела от поставок угля из Германии, которая намеренно  тормозила развитие металлургии  во Франции. Руда же находилась главным  образом в Лотарингии. Поэтому  экспансионистские интересы французских  промышленников были нацелены на Лотарингию и Саарский угольный бассейн. Французские промышленные круги резонно полагали, что овладение Мецем означало бы установление французского контроля над самым крупным железорудным месторождением в Европе. А этого можно было добиться только с помощью оружия и никаким другим путем [67]. Во Франции рассчитывали использовать в своих интересах начавшееся в Эльзас-Лотарингии за семь лет до мировой войны профран-цузское движение. Оно было направлено против пруссачества, создавшего здесь единый укрепленный район, в котором регулярно проводились военные учения [68].

За англо-германскими  и франко-германскими противоречиями и соперничеством по остроте следовал конфликт русско-турецкий, превратившийся в серьезный фактор российско-германского  антагонизма. Этот конфликт был связан с проблемой Черноморских проливов, но обладал также рядом экономических, политических и других аспектов [69]. Еще в 1882 г. российский дипломат А.И. Нелидов в официальной записке о проливах указывал на необходимость утверждения России на Босфоре и Дарданеллах, чтобы установить свою власть "на пути наших южных морских сообщений с открытыми морями и океаном". Это способствовало бы также защите кавказских "владений" России и дало бы ей "решительное влияние на судьбы как Балкан, так и малоазиатского полуострова". Нелидов полагал, что достигнуть этой цели можно тремя способами. Во-первых, открытой силой посредством войны с Турцией. Во-вторых, неожиданным нападением, воспользовавшись внутренними неурядицами в этой стране или ее войной с какой-либо державой. В-третьих, мирным путем, заключив с Османской империей союз, в котором она бы нуждалась для защиты своих интересов. Нелидов нарисовал картину сплочения славянских народов Балканского полуострова вокруг России, на что царь реагировал пометой: "Это был бы идеал, до которого еще далеко" [70].

Знаменательно, что в последующие  десятилетия аргументация Нелидова в пользу захвата проливов сохранила  свою значимость. С увеличением вывоза русского хлеба из портов, расположенных  на черноморском побережье, у российского  правительства, у русского торгового  капитала возрастало стремление овладеть Черноморскими проливами [71]

В 1911 г. во время итало-турецкой войны, а затем и в ходе Балканских войн закрытие Черноморских проливов нанесло колоссальный урон российской хлебной торговле, что усилило стремление заинтересованных кругов к овладению проливами и Константинополем. Временное закрытие проливов отразилось на всей экономической жизни страны. Если осложнения в положении Турции оборачиваются многомиллионными убытками для России, заявил Сазонов в докладе царю в ноябре 1913 г., то что же будет, если вместо Турции проливами завладеет государство, способное воспротивиться требованиям России? Николай II согласился с опасениями своего министра, явно имевшего в виду Германию [72].

С политикой России в отношении  проливов были тесным образом связаны we только русские, но и французские  интересы. За последние предвоейные  годы Антанта сумела одолеть Германию на рынке русских займов. К началу войны из контролируемой заграницей части русского банковского капитала во французских руках находилось около 53,2%, в английских 10,4% и во владении немецких банков - 36,4%. Для международных отношений важное значение имело то обстоятельство, что французские банки напрямую финансировали российскую и особенно южнорусскую промышленность.

Осложнения с Германией  использовались в России для интенсификации морских вооружений, опиравшихся  на южнорусскую индустрию и создавших  угрозу проливам, в которых успела обосноваться Германия. Ряд французских  банков и многие рантье ожидали с  нетерпением, когда с принятием  военно-морской программы адмирала И.К. Григоровича морское министерство России сделает заказы донецкой промышленности, находившейся под контролем Франции, и связанным с нею верфям в  Николаеве. Для определенных кругов, заинтересованных в экспорте южнорусского угля, проливы также приобретали "жизненно важное" значение. Еще  больше в свободном проходе через  проливы нуждались компании Нобеля и Ротшильда, экспортировавшие керосин. Да и сама южнороссийская торговля зерном была сосредоточена в фирме  Дрейфуса, находившейся в Марселе. Техническая  организация российской военной  промышленности поддерживалась фирмой Крезо, весьма озабоченной успешным функционированием южнорусской  промышленности, существенным стимулом для которой было строительство  стратегических железных дорог. Борясь против германского участия в  русских железнодорожных обществах, французский финансовый капитал  обусловливал предоставление новых займов России в Париже сооружением таких дорог и значительным увеличением российской армии и флота [73].

Российская политика вооружений, связанная с переговорами между  русским и французским генеральными штабами в 1912 г., имела целью не допустить того, чтобы Германия со своими офицерами и пушками Круппа на Босфоре преградила путь экспорту российского зерна и поставила под удар экономический потенциал России. Морской министр Григорович являлся доверенным лицом крупного французского банка "Сосьете женераль", осуществлявшего финансовый контроль над верфями в Николаеве. В них были заинтересованы также бельгийцы и англичане. Министр подбивал своих коллег в российском правительстве к агрессивной политике в отношении Черноморских проливов. Однако в Германии никто и не помышлял об уходе с уже приобретенных позиций на Босфоре. А если Германия не собиралась жертвовать ни Австро-Венгрией, ни проливами, война в конечном счете становилась неизбежной [74].

Поворотным моментом в  развертывании германской экспансии  в глобальных масштабах стало  провозглашение правящими кругами  страны "мировой политики", которая  должна была проводиться всеми возможными способами - косвенными (мирными, или  экономическими) и прямыми (аннексионистскими) и служила реализации мировых  стратегических и геополитических  планов германского империализма [75]. "Мировая политика" Германии являлась германским вариантом "всеобщего" империализма. Суть ее заключалась в том, чтобы поднять Германскую империю с уровня континентальной державы до положения мировой державы, равноправной с Британской империей. Однако даже такое, еще относительно "скромное" изменение в силовом статусе Германии по сравнению с планами установления мирового господства являлось настолько радикальным поворотом в европейской и в глобальной системе государств, что этот поворот в соответствии с историческим опытом мог завершиться только войной. Пангерманцы позже соглашались с тем, что большая война была следствием германской "мировой политики". Они признавали, что без германской "мировой политики" в 1914 г. не вспыхнула бы мировая война [76].

Вильгельм II возвестил немецкую "мировую политику" 18 января 1896 г. в связи с 25-летним юбилеем провозглашения прусского короля германским кайзером в Версале. "Германская империя превратилась в мировую империю", - заявил он. Этим выступлением кайзер дал целевую установку, которой в общих чертах стала следовать германская "мировая политика". В том же 1896 г. адмирал Г. Мюллер в докладной записке шефу германского флота принцу Генриху констатировал политические последствия такого курса: война с Британией сообразно с "общепринятым у нас мнением". Цель германской "мировой политики" заключается в подрыве британского мирового господства, что должно привести к освобождению колониальных территорий, необходимых "для нуждающихся в расширении среднеевропейских государств". Однако, делал оговорку Мюллер, война между Англией и Германией за мировое господство может быть задачей лишь грядущих поколений [77].

Став статс-секретарем германского  ведомства иностранных дел, Б. фон  Бюлов заявил 6 декабря 1897 г. в рейхстаге: "Времена, когда немец уступал одному соседу сушу, другому - море, оставляя себе одно лишь небо, где царит чистая теория, - эти времена миновали... мы требуем и для себя места под солнцем" [78]. Так вильгельмовская Германия ринулась в авантюру "мировой политики". "Мировая политика как задача, мировая держава как цель, строительство военно-морского флота как инструмент" - стало лозунгом, который Вильгельм II открыто провозгласил, а Бюлов, уже будучи канцлером (с 1900 г.), полностью воспринял, хотя и в несколько более завуалированной форме [79].

Само вступление Германии на путь "мировой политики" ознаменовалось захватом немцами в 1897 г. китайского порта Киао-Чао, что было в 1898 г. оформлено его арендой на 99 лет. Киао-Чао стал опорным пунктом германского проникновения в китайскую провинцию Шаньдун [80]. Первыми практическими шагами Германии в проведении "политики силы" являлись также попытки проникновения в долину Янцзы, вплотную подходившую к границам Британской Индии, приобретение в 1899 г. ряда островов в Тихом океане и участие вместе с другими державами в подавлении восстания ихэтуаней в Китае.

Важнейшим направлением германской экспансии стало экономическое  и политическое проникновение в  Османскую империю. В 1898 г. Вильгельм II, совершая паломничество по "святым местам", посетил, кроме Иерусалима, Константинополь и Дамаск, где объявил себя другом турецкого султана и всех мусульман, почитающих его как своего халифа [81]. Но главным результатом поездки кайзера явилось согласие султана предоставить немцам концессию на строительство Багдадской железной дороги. В противодействии этому проекту объединились, каждая по своим мотивам, Великобритания, Франция и Россия.

Германия приступила к "модернизации" Османской империи, чтобы установить над ней свое политическое господство. Преобладание германского капитала в строительстве Багдадской железной дороги служило стратегическим и  геополитическим целям германского  империализма. Османская империя  представляла собой гигантское поле деятельности для немецких промышленных монополий, крупных банков и торговой экспансии, хотя и не за морем, а как "продолжение" Европейского континента. С ее территории Германия могла реально  угрожать Индии, жемчужине Британской колониальной империи, и стратегическим позициям Лондона в Египте. На берегах  Темзы были озабочены также тем, чтобы не допустить вытеснения британской торговли из Месопотамии. Позднее британское адмиралтейство стало придавать  особое значение эксплуатации английской компанией крупных нефтяных месторождений  в районе Мосула.

В самом багдадском предприятии  германский капитал выступал в преобладающем  соперничестве со своими партнерами - французским и российским капиталом, а в финансово-кредитной и банковской сфере Османской империи становился все более серьезным конкурентом  французских и английских финансовых кругов. Перспектива установления находящегося под германским контролем железнодорожного сообщения от Берлина до Константинополя  и затем до Багдада создавала  реальную угрозу германского господства над Черноморскими проливами, что  неизбежно вело к обострению российско-германских отношений.

Сооружаемая немцами Багдадская магистраль ставила под вопрос английский контроль над районом Персидского  залива, который в Лондоне нередко  называли "индийской Темзой". Не без основания англо-индийская  пресса утверждала, что создание Германией  опорного пункта на берегу Персидского  залива могло бы привести к подрыву  монопольных позиций Британии в  Аравийском море, на Аравийском полуострове  и в Персии [82].

Влиятельная "средневосточная" группировка английских господствующих классов четко осознавала степень  нависшей угрозы. Провозгласив лозунг "Индия в опасности", она  настаивала на проведении правительством Великобритании активной политики на Ближнем и Среднем Востоке, установлении безраздельного британского господства в Красном море, Персидском заливе и западной части Индийского океана [84].

На рубеже ХIХ-ХХ вв. Англия уже была вынуждена считаться  с нарастающий соперничеством Германии в борьбе за рынки сбыта и источники сырья, за сферы приложения капитала в Китае и Океании, в Латинской Америке и Африке, на Балканах и Ближнем Востоке. Рассматривая положение страны в мире, правящие круги Германии принимали в расчет прежде всего Британскую империю и Россию, обладавших - каждая по-своему - соответствующими атрибутами подлинно мировых держав, а также своего "наследственного" врага Францию.

Против мощной конкуренции  стран - экономических гигантов Германская империя могла устоять, как считали  в Берлине, только в том случае, если бы континентальная Европа (без  Англии и России) объединилась как  в экономическом, так и в политическом отношении, играя роль как бы еще  одной мировой державы, при гегемонии  в ней сильнейшего государства  на континенте - Германии. Однако перенесение этих замыслов в сферу практических действий приходило в столкновение с антигегемонистским принципом существования европейской системы государств. Обращение Германии к традиционным методам наращивания мощи государства посредством форсированных вооружений влекло за собой использование столь же традиционных методов защиты европейской системы против самой угрозы появления на континенте новой страны-гегемона, что вызывало рост международной напряженности [84].