Объективное вменение

Министерство образования и науки Российской Федерации Федеральное государственное бюджетное образовательное учреждение высшего профессионального образования «Южно-Уральский государственный университет» (НИУ)

 Факультет юридический 

Кафедра уголовного права, криминологии и уголовно-исполнительного права

 

 

 

ОБЪЕКТИВНОЕ ВМЕНЕНИЕ

 

ДОКЛАД

 по дисциплине «Уголовное  право Российской Федерации»

 

 

 

 

 

Автор доклада

 студентка группы Ю-253

Курчатова Александра

 

 

Челябинск 2014

СТАТЬЯ

О допустимости и пределах объективного вменения в уголовном праве

УДК 343.222.43

 

С.Ю. БЫТКО,

кандидат юридических наук, доцент кафедры уголовного права и криминологии Саратовского юридического института МВД России

 

 

В  части 2 статьи 5 УК РФ провозглашается недопустимость объективного вменения,

т. е. уголовной ответственности за невиновное причинение вреда.

Общепринятая позиция состоит в том, что объективное вменение в праве свидетельствует о низком уровне правовой культуры общества, позволяет привлекать к уголовной ответственности невиновных, а виновным — избежать уголовной ответственности. Однако это представление является несколько упрощенным.

Действительно, исторически понятие вины связывалось не с психическим отношением лица к деянию и его последствиям, а с фактом совершения деяния и наступлением последствий[1]. Историк права В.А. Рогов отмечает в этой связи, что сильное влияние на право оказала христианская идея о всеобщей взаимосвязи мировых явлений. Действия человека независимо от его желаний отражаются в виде тех или иных последствий на других людях. Вина за первородный грех «падает» на всех потомков, за деяния грешных царей расплачиваются народы. Отсюда проистекает законность объективного вменения[2].

Объективное вменение сохранялось в российском праве долгое время. Как отмечает Б.Н. Миронов, еще в XVIII—XIX вв. все члены сельских общин несли финансовую ответственность за лиц, не уплативших в срок налоги, а в XIX веке редактор журнала или газеты нес ответственность за содержание напечатанных в них статей[3].

Широкое распространение получило объективное вменение в Советской России. Р.Р. Данакари приводит данные о массовых захватах и казнях заложников с целью подавления контрреволюционных выступлений, о репрессиях бывших дворян, скрывших свое происхождение. Единственной их виной была принадлежность к дворянству[4]. Советской властью были приняты нормативные акты, позволявшие применять меры уголовной репрессии не только к преступникам, но и к прикосновенным к преступлениям лицам. Ярким примером является декрет о красном терроре (постановление СНК РСФСР от 05.09.1918), предусматривающий смертную казнь как для лиц, участвующих в Белом движении, так и для прикосновенных лиц[5].

Таким образом, в советской уголовно-правовой теории сложилась ситуация, когда юристы на словах осуждали объективное вменение, в то время как на практике оно было повсеместно распространено. Как отмечает В.В. Лунеев, с одной стороны, по мелкоуголовным, бытовым преступлениям суды детально разбирались в психологических нюансах, с другой стороны, закрывали глаза на миллионы невинно осужденных[6].

Вместе с тем считать, что именно особенности уголовного законодательства привели к репрессиям, означало бы поменять местами причину и следствие. Причины, по которым допускалось объективное вменение, лежат в политической сфере, а уголовный закон был одним из инструментов реализации политических целей.

Несмотря на то что и сегодня теоретиками права объективное вменение оценивается негативно, оно фактически сохраняется в уголовном законодательстве и правоприменительной деятельности.

Так, с позиций объективного вменения осуществляется привлечение к уголовной ответственности за совершение преступлений в сильной степени алкогольного или наркотического опьянения, поскольку виновный не отдает отчета в характере своих действий, не может осознавать их общественной опасности, а также контролировать их[7].

Отмечалось, что вменение несовершеннолетним квалифицирующих признаков «совершение преступления группой, группой лиц по предварительному сговору» неправомерно, поскольку осуществляется без учета возможностей подростков в полной мере осознавать их общественную опасность[8].

Предпосылки объективного вменения возникают при квалификации деяний по признаку их совершения организованной группой. В частности, оценка длительности существования группы как признака ее устойчивости дается в соответствии с субъективными представлениями судьи и может не соответствовать оценке участников группы.

Еще сложнее обстоит дело с такой формой соучастия, как преступное сообщество (преступная организация). В определении данной формы соучастия в соответствии с ч. 5 ст. 35 УК РФ имеются два оценочных признака — устойчивость и сплоченность. Содержание последнего было разъяснено Верховным судом РФ лишь в 2008 году[9], а до этого более 10 лет существовала неопределенность, при которой суды самостоятельно толковали этот термин. Например, указывалось, что сплоченность может свидетельствовать об устойчивости организованной группы (банды)[10]. При отсутствии единообразного понимания признака сплоченности привлечение к уголовной ответственности по ст. 210 УК РФ могло осуществляться только с позиции объективного вменения.

Объективное вменение имеет место при привлечении к уголовной ответственности за кражу с причинением значительного ущерба гражданину. Оценку ущерба производит потерпевший; виновный, совершая хищение, может не осознавать этого обстоятельства[11].

Без учета индивидуальных психофизиологических качеств осуществляется привлечение к уголовной ответственности водителей по ст. 264 УК РФ, на основании усредненной скорости реакции — 0,8 с. При этом 0,4 и 1,2 с — это предельные пороги времени нормальной реакции[12].

Объективному вменению способствует, как отметил В.В. Лунеев, оценочное презюмирование некоторых волевых и интеллектуальных моментов вины[13]. Например, за изнасилование, если потерпевшая совершила впоследствии самоубийство, вменяется п. «б» ч. 3 ст. 131 УК РФ[14]. Основанием для такой квалификации является расширительное толкование умысла, при котором «виновный должен осознавать все возможные последствия своего деяния». Очевидно, что суды в таких случаях руководствуются не принципом субъективного вменения, а соображениями целесообразности.

На основании сказанного можно сделать следующие выводы: объективное вменение фактически сохраняется в уголовном праве и выполняет функцию восстановления социальной справедливости при привлечении к уголовной ответственности за неосторожные преступления, повлекшие существенный вред, и само по себе не является причиной нарушений прав и свобод граждан; запрет объективного вменения является правовой фикцией, позволяющей примирять формализм уголовного законодательства и многогранность реальной жизни.

Отметим, что критика объективного вменения несостоятельна, поскольку направлена не против ответственности за невиновное причинение вреда, а против коллективной ответственности. Между тем эти явления не тождественны. По крайней мере, мы можем говорить, что коллективная ответственность есть проявление объективного вменения в широком смысле, тогда как УК РФ трактует его более узко.

С точки зрения повышения эффективности борьбы с преступностью коллективная ответственность, т. е. объективное вменение в широком смысле, обладает значительным потенциалом. Ее предпосылки лежат в особенностях семейно-бытового и общинного устройства жизни в России на протяжении всей ее истории вплоть до середины ХIХ века.

А.Ф. Бернер объяснял существование круговой поруки у славян[15]тем, что первоначально они жили отдельными, враждебными друг другу союзами. Постепенно эти союзы сплотились воедино, в один общий земский мир, а поскольку замирение произошло не между отдельными лицами, а между союзами, то за всякое нарушение междусоюзного мира ответственность нес целый союз (а не отдельное лицо), члены которого были связаны между собою круговою порукою, несли круговую ответственность за проступки своего сочлена перед другим союзом[16].

Б.Н. Миронов отмечает: групповая ответственность перед государством покоилась на презумпции, в семье или общине не могли не знать о преступлении, а плодами преступления пользовались все члены семьи или общины. Секретов в общине и семье практически не существовало. Это обстоятельство и учитывал закон, привлекая членов коллектива к ответственности как соучастников[17].

Институт коллективной ответственности стал для общин мощным стимулом к законопослушному поведению. Так, Русская Правда предусматривала ответственность общины за убийство, совершенное на ее территории, — «дикую» виру. Ввиду ее разорительного размера (до 80 гривен — 16 кг серебра) община была крайне не заинтересована в совершении преступлений на своей территории, и все ее члены стремились не только соблюдать законность, но и участвовать в экономической деятельности общины, чтобы гарантировать себе ее покровительство в случае возможных неприятностей.  В частности, ст. 8 Русской Правды гласила: «Аще кто не вложится в дикую виру, тому людье не помогают, но сам платит»[18].

Таким образом, коллективная ответственность на ранних стадиях существования государства играла важную роль в деле укрепления правопорядка в государстве и поддержания общинных связей.

Отказ от коллективной ответственности хронологически совпадает в России с усилением влияния буржуазии, распадом традиционных общин и патриархальных семей и усилением индивидуалистической психологии в обществе. Буржуазия и предшествовавшее ей купечество всегда выступали против коллективной ответственности и сопутствующих ей принципов равенства членов общины. Еще в 1209 году одной из причин Новгородского восстания явилось обложение посадником Дмитрием Мирошкиничем «дикой» вирой купцов, проживавших на территории общины, но не участвовавших в ее деятельности[19]. К середине XIX века воззрения купечества и буржуазии были восприняты государством. В 1895 году во время коронации Николая II московские купцы отказались стоять на церемонии вторыми после дворян, и протокол был скорректирован[20]. Это объяснялось изменениями в общественном сознании: личные заслуги, талант, богатство, нажитое собственным трудом, начинали цениться более, чем дворянское происхождение, за которым зачастую не стояло ничего, кроме сословной спеси.

В советский период идея коллективного воздействия на преступника получила второе рождение. Так, в соответствии со ст. 44 УК РСФСР 1960 года суд по ходатайству общественных организаций или коллективов рабочих, служащих, колхозников мог передавать условно осужденного коллективу для перевоспитания и исправления. Статья 51 УК РСФСР по ряду преступлений предусматривала освобождение от уголовной ответственности с передачей дела в товарищеский суд, а по ст. 52 допускалось освобождение от уголовной ответственности с передачей виновного на поруки. Статья 53 УК РФ давала возможность привлекать трудовой коллектив к наблюдению за условно-досрочно освобожденными от наказания лицами.

Как видим, при явном отсутствии коллективной ответственности уголовное законодательство позднего советского периода предусматривало меры коллективного влияния на преступника.

С распадом СССР коллективное воздействие ушло, казалось бы, в прошлое. Современное общество расколото по имущественному признаку[21], и коллективное влияние на преступность ослаблено.

Таким образом, в России происходили циклические изменения возможностей коллективного воздействия на преступность — от максимального подчинения человека интересам коллектива до полной свободы, ограничиваемой лишь рамками уголовного закона.

В условиях, когда не определено отношение законодателя и всего общества к использованию коллективного влияния на личность отдельного человека в интересах борьбы с преступностью, особый интерес представляет зарубежный опыт.

Австралийский социолог Дж. Брейтуэйт  сравнивает криминальную ситуацию в США и Японии, уголовное законодательство этих стран[22]. В США активно применяется смертная казнь, широко распространено лишение свободы. Несмотря на это, сохраняется высокий уровень преступности. В Японии, хотя также применяется смертная казнь, уголовное законодательство более либеральное. Лишение свободы применяется реже, широко практикуется условное осуждение. И при этом уровень преступности значительно ниже, чем в США. Брейтуэйт предлагает убедительное объяснение данного феномена. По его мнению, уголовное наказание — не самый лучший и эффективный способ борьбы с преступностью. Более сильное воздействие на личность оказывает общество. И от того, какой будет его реакция, во многом зависит поведение человека, совершившего преступление. Для США характерно отторжение преступника от общества, изгнание из коллектива, клеймение его позором и т. п. Преступнику, ставшему изгоем, ничего не остается, кроме как объединиться с себе подобными. Происходит формирование преступной среды, ценности которой прямо противоположны ценностям «большого» общества.

В Японии общество не отворачивается от преступника, наоборот, сопереживает, разделяет с ним вину, вразумляет его и в конце концов непременно прощает, способствуя восстановлению социальных связей правонарушителя и воссоединению его с обществом. Для японцев характерно добровольное разделение ответственности с преступником. Так, моралью допускается самоубийство родителей при совершении ребенком позорящего преступления, поощряется уход в отставку руководителей в случае совершения преступления подчиненными и пр. При этом большое значение имеет раскаяние и примирение с потерпевшим, рассматривающиеся не как формальные процедуры, а как результат серьезной душевной работы оступившегося и нарушившего закон человека.

К сожалению, Россия воспроизводит менее эффективную — американскую — модель взаимоотношений общества и преступника, при которой государство остается один на один с преступником и не может опереться в этой борьбе на общество, как это принято в Японии.