Василий Андреевич Жуковский

"Миссия Лермонтова - одна  из глубочайших загадок нашей  культуры", - писал Даниил 

Андреев, и эту мысль  разделяли некоторые писатели и  критики. По мнению Василия 

Васильевича Розанова, эта  миссия заключалась в том, чтобы  быть вождем народа,

это если бы он продолжал  жить и развиваться: "Мне как-то он представляется

духовным вождем народа. Чем-то, чем был Дамас-кин на Востоке: чем были

"пустынники Фиваиды". Да уж решусь сказать дерзость - он ушел бы "в путь 

Серафима Саровского". Не в тот именно, но в какой-то около этого пути лежащий

путь.

Словом:

Звезда.

Пустыня.

Мечта.

Зов".

Он же, Розанов, как, впрочем, и многие, считал, что вслед за Пушкиным "Лермонтов 

поднимался неизмеримо более  сильною птицею". "Спор", "Три  пальмы", "Ветка 

Палестины", "Я матерь Божия", "В минуту жизни трудную" и некоторые другие

стихотворения Лермонтова,

считал Василий Васильевич, составляют "золотое наше Евангельице". Замечательный 

поэт и критик Георгий  Адамович так разделяет направления  Пушкина и Лермонтова:

"Пушкин был лишен  ощущения (или, может быть, правильнее  сказать: свободен от 

ощущения) греха и воздаяния, падения и искупления, рая и  ада, если угодно - Бога

и дьявола. Гётевское или  шекспировское начало в нем было неизмеримо сильнее 

дантовского... Пушкина часто  сравнивают с ангелом, с небесным явлением, но в 

том-то и "небесность" его, что он к нему равнодушен... Один лермонтовский 

"вздох" уводит нас  отсюда за тридевять земель..." Адамович считает, что при всей 

любви Лермонтова к Пушкину, своим творчеством он "возражал" тому, а "тревожным

психологизмом своей прозы  расщепил пушкинского безмятежно-цельного человека

пополам".

Одним словом, если говорить несколько упрощенно, Пушкина и  до сих пор многие

воспринимают не религиозным  поэтом, а Лермрнто-ва - религиозным. Но при этом

критики оговариваются - об особом складе лермонтовской религиозности. Даниил

Андреев пишет о полярности души поэта. В ней две противоположные  тенденции:

первая - богоборческая, вторая - "струя светлой, задушевной, теплой веры". И при 

этом Д. Андреев настаивает, что образ Демона - это не литературный прием, не

средство эпатировать  аристократию или буржуазию, а попытка  выразить

художественно некий глубочайший, с незапамятного времени несомый  опыт души, что 

это идет из глубинной памяти поэта. Демонизм - это часть самого поэта. Этим и 

объясняются некоторые факты  его биографии: кутежи, бретерство, его юношеский 

разврат - какой-то особо  угрюмый, тяжкий, его холодный и горький  скепсис,

пессимистические раздумья. Правда, с возрастом это стало  уходить.

"Струя светлой, задушевной, теплой веры" с годами все  глубже проникала в душу 

Лермонтова. Д. Андреев считал, что Ангел, несший душу поэта на землю  и певший ту

песнь, которой потом "заменить не могли ей скучные песни земли", есть не

литературный прием, а  ФАКТ. Можно сказать, что Лермонтов  единственный на нашей 

планете человек, который  при рождении слышал пение Ангела и не забыл его потом,

а помнил, или время от времени вспоминал, а мы все забыли навсегда. Отсюда

вообще необыкновенная гениальность поэта, отсюда разрывающие его противоречия и 

отсюда же его богатырские  силы, которые он не знал, куда здесь, на земле,

приложить.

Д. Андреев говорил, что  если бы не гибель поэта под Пятигорском, то Лермонтов-

старец достиг бы тех вершин, где соединяются этика, религия  и искусство в одно,

где все блуждания и  падения преодолены, осмыслены и  послужили к обогащению духа,

и где мудрость, прозор-

ливость и просветленное  величие таковы, что все человечество взирает на

человека, достигшего тех  вершин, с благоговением, любовью  и трепетом.

Но это - если бы... Однако Лермонтов погиб от руки Мартынова. Погиб поэт...

Невольник чести? Точнее было бы сказать - невольник глубочайших  противоречий

своей души. Это даже дает возможность некоторым критикам часть вины за дуэль 

возложить и на поэта.

Противоречия души Лермонтова проявились даже в таком, казалось бы ясном,

стихотворении, ставшем по сути народной песней, как "Выхожу один я на

дорогу...".

Выхожу один я на дорогу, Сквозь туман кремнистый путь блестит; Ночь тиха.

Пустыня внемлет Богу, И  звезда с звездою говорит.

В небесах торжественно и  чудно! Спит земля в сиянье голубом... Что же мне так 

больно и так трудно ? Жду ль чего ? жалею ли о чем ?

Уж не жду от жизни ничего я, И не жаль мне прошлого ничуть, Я ищу свободы и 

покоя! Я б хотел забыться и заснуть!

Но не тем холодным сном могилы... Я б желал навеки так  заснуть, Чтоб в груди 

дремали жизни силы, Чтоб, дыша, вздымалась тихо грудь;

Чтоб всю ночь, весь день мой слух лелея, Про любовь мне  сладкий голос пел, Надо

мной чтоб, вечно зеленея, Темный дуб склонялся и шумел.

1841

Лермонтов видит Божий  мир, с верой в душе воспринимает его, но вместе с тем он

хотел бы, чтобы мир был  устроен несколько по-другому, чтобы  одновременно как бы

быть в двух мирах - и  здесь, и там. А так - нет для  поэта гармонии, нет той 

глубины свободы и покоя, которые ему грезятся.

Михаил Юрьевич родился  в дворянской семье 3 октября 1814 года в одном из домов 

на Садовой в Москве, напротив Красных ворот - сейчас на этом месте стоит 

памятник поэту, а метро "Лермонтовская", к сожалению, переименовали в "Красные 

ворота". Одиннадцатого  числа мальчик был крещен и, по настоянию бабушки, которая 

стала его крестной матерью, наречен Михаилом в честь ее покойного  супруга 

Михаила Васильевича Арсеньева.

Род Лермонтовых берет  начало в Шотландии, он запечатлен в  легендах о Томасе

Лермонте, авторе древнейшего  варианта "Тристана и Изольды".

Детство поэта прошло в  имении бабушки в Тарханах, в Пензенской губернии. В 1828

году Лермонтов был  определен в Благородный пансион  при Московском университете,

потом стал студентом этого  университета, но закончить его поэту  не пришлось:

повздоривши с профессорами, он ушел из университета и поступил в Петербургскую 

школу гвардейских подпрапорщиков и кавалерийских юнкеров. В 1834 году, по

окончании этой школы, был  назначен в лейб-гвардии гусарский  полк. За стихи на

смерть Пушкина поэта  сослали на Кавказ. По возвращении  из ссылки поэт стрелялся 

на дуэли с сыном  французского посланника Баран-том, кстати, - на Черной речке,

где стрелялся и Пушкин. После этой Дуэли его опять  отправили на Кавказ, в 

Тенгинский пехотный полк. В боевых действиях поэт проявил  незаурядную храбрость,

но царь постоянно вычеркивал имя поэта из наградных листов. Хлопоты друзей

Лермонтова о переводе его в Петербург терпели неудачу. Ссора поэта с Мартыновым

- считается, что произошла  она не без интриг жандармских  чинов - закончилась 

дуэлью 15 июля 1841 года. Похороны поэта состоялись 17 июля. "Были похороны при 

стечении всего Пятигорс-

ка, - пишет современник  тех событий. - Тело поэта принял Машук, по склонам 

которого он взбирался  некогда мальчиком..."

Эта могила оказалась временной. Е.А. Арсеньева, бабушка, выхлопотала  разрешение

перевезти прах внука в  Тарханы. 27 марта 1842 года свинцовый  гроб был поставлен 

на дроги и двинулся в путь. Теперь гроб поэта находится  в фамильном склепе

Арсеньевых.

Мартынов в наказание  за убийство на дуэли был на три  месяца посажен в Киевскую

крепость на гауптвахту и  предан церковному покаянию: церковные  власти назначили 

ему 15 лет покаяния (он должен был жить при монастыре, посещать церковные службы

и ежедневно являться к  своему духовнику), но, по просьбам Мартынова, срок этот

сначала сбавили до 10 лет, а потом, в 1846 году, его освободили совсем.

Говоря о творчестве Лермонтова, надо отметить, что поэт начал писать

необыкновенно рано, и не достигши еще двадцати лет, писал  уже такие зрелые,

прекрасные стихи, как  никто в русской поэзии. Например, знаменитый "Парус"

"Белеет парус одинокий..." написан в семнадцать лет, а  ведь это шедевр.

В каком бы жанре Лермонтов  не выступал - в поэзии, в прозе, в  драматургии - на

все ложится печать его  гения. Поэмы "Демон", "Мцыри", "Песня про купца 

Калашникова...", множество  лирических стихотворений, роман "Герой  нашего

времени", драма в стихах "Маскарад" - эти произведения стали шедеврами русского

искусства. Считается, что  творчество Лермонтова знаменует собой  вершину 

романтизма XIX века, с одной  стороны, и качественно новый  скачок в развитии

русского критического реализма - с другой. В Пушкине Лев Толстой, например,

особенно ценил идеал  прекрасного, а в Лермонтове - необычайную  глубину 

нравственного чувства, дух  поиска истины. "Какие были силы у  этого человека! -

говорил Толстой о Лермонтове. - Что бы сделать он мог! Он начал  сразу как власть

имущий... Каждое его слово  было словом человека, власть имущего.  

"Обо мне много толковали,  разбирая кое-какие мои стороны,  но главного существа 

моего не определили. Его  слышал один только Пушкин. Он мне говорил  всегда, что 

еще ни у одного писателя не было этого дара выставлять так  ярко пошлость жизни,

уметь очертить в такой  силе пошлость пошлого человека, чтобы  вся та мелочь,

которая ускользает от глаз, мелькнула бы крупно в глаза всем. Вот мое главное 

свойство, одному мне принадлежащее, и которого точно нет у других писателей", -

так Гоголь объяснял свою главную  творческую задачу в "Выбранных местах из

переписки с друзьями".

Казалось бы, зачем объясняться  признанному гению? Причины для  объяснений у него

были и, как он предвидел, - будут. Если отвлечься от "мировых  вопросов", можно 

вспомнить, что малороссы  не могли простить Гоголю отступничества, великороссы 

упрекали, что лучшая, поэтическая  часть его души осталась "на хуторе близ

Диканьки", а в России он увидел только Хлестаковых, Ноздревых, Плюшкиных и 

Маниловых...

Самый страстный его оппонент Василий Розанов писал в j902 году: "Гоголь -

огромный ((рай русского бытия. Но с чем ^е он пришел к нам, чтобы  столько 

совершить? Только с душою  своею, странною, необыкновенною. Ни средств, ни

положения, ни, как говорится, "связей". Вот уж Агамемнон без  армии, взявший 

Трою; вот хитроумно устроенный деревянный конь Улисса, который за-#ег пожар и 

убийства в старом граде  Приама, куда его ввезли. Так Гоголь, маленький,

незаметный чиновничек "департамента подлостей и вздоров" ("Шинель"), сжег

николаевскую Русь..." Известная  фраза:

вся русская литература вышла  из "Шинели" Гоголя - у Розанова в "Апокалипсисе

нашего времени" (1919) разовьется в "эпилог": "Собственно, никакого сомнения,

что Россию убила литература". Но еще до этого, в 1918 году, на пожарище

"николаевской России", Розанов признался: "Я всю жизнь  боролся и ненавидел 

Гоголя: и в 62 года думаю: "Ты победил, ужасный хохол". Нет, он увидел русскую 

душеньку в ее "преисподнем  содержании".

Дух Гоголя еще долго будет  тревожить наши земные пределы (не случайна, видимо,

легенда о том, что его  погребли живым). Перечтите хотя бы его повесть "Тарас 

Бульба", и вы обнаружите, что он говорит с нами на живом  языке злободневности.

Николай Васильевич Гоголь родился 20 марта (1 апреля) 1809 года в  местечке

Великие Сорочинцы Миргородского  уезда Полтавской губернии в семье  помещиков 

среднего достатка.

Детство писателя прошло в  родительском имении Василевка (Янов-Щина) на Украине,

в краю, овеянном легендами, поверьями преданьями ¦ Рядом  находилась известная 

ныне всему миру Диканька, где в те времена показывали сорочку  казненного

Кочубея, а также дуб, у  кото-Р°го проходили свидания Мазепы с Марией.

Отец Н.В. Гоголя, Василий  Гоголь-Яновский, писал украинские К0Медии, которые с 

успехом ставились в театре Д.П. Трощинского,

известного вельможи и  покровителя искусств; его имение Кибинцы находилось

неподалеку и являлось культурным центром края. Поэтическая  стихия народной

жизни, литературно-театральная  среда очень рано развили в  мальчике страсть к 

сочинительству.

Окончив в 1828 году Нежинскую  гимназию, Гоголь едет в Петербург, мечтая о 

юридической карьере. На исходе 1829 года он определяется в департамент  уделов,

где служит под началом  известного поэта Ивана Панаева. Государственная служба

вызвала у Гоголя глубокое разочарование; позже по ходатайству  П.А. Плетнева он

становится преподавателем истории в Патриотическом институте.

Первую большую славу  принесли Гоголю "Вечера на хуторе близ Диканьки", которые 

он публикует в 1831-1832 годах. В 1832 году Гоголь приезжает в Москву уже 

известным писателем, где  сближается с М.П. Погодиным, семейством СТ. Аксакова,

М.Н. Загоскиным, И.В и П.В. Киреевскими, которые оказали большое влияние на

воззрения молодого Гоголя.

В 1834 году Гоголь был определен  адъюнкт-профессором по кафедре  всеобщей истории 

при Санкт-Петербургском  университете. В это время он пишет  повести, составившие 

два последующие его сборника - "Миргород" и "Арабески".

В повестях из петербургской  жизни Гоголь, опираясь на народную демонологию и 

христианскую мифологию, показал призрачность, ми-ражность столичного мира.

Контрастом по отношению  к нему явилась повесть "Тарас  Бульба", запечатлевшая тот 

момент национального  прошлого, когда народ, защищая свою суверенность,

действовал сообща как  сила, определяющая характер общеевропейской  истории.

Осенью 1835 года Гоголь принимается  за создание "Ревизора", сюжет  которого был 

подсказан Пушкиным, а уже 18 января 1836 года читает комедию у  Жуковского в 

присутствии Пушкина; премьера пьесы состоялась на сцене петербургского

Александринского театра в том же году.

В июле 1836 года он уезжает  за границу, где продолжает работать над "Мертвыми

душами", начатыми еще  в Петербурге. В мае 1842 года "Похождения Чичикова, или 

Мертвые души" вышли в  свет и вызвали небывалое возбуждение  и в читательских

кругах, и в критике - от самых возвышенных похвал до обвинений  в клевете на

действительность.

С 1842 года писатель работает над вторым томом "Мертвых душ", где пытается дать

позитивную картину русской  жизни.

В начале 1852 года, испытывая  тяжелые сомнения в благотворности своего

писательского поприща, терзаемый  предчувствием близкой смерти, Гоголь

встречается с отцом Матвеем (Константиновским). Тот советует писателю уничтожить

часть глав второго тома, мотивируя это

вредным влиянием, которое  они будут иметь 7 февраля Гоголь исповедуется и 

причащается, а в ночь с 11 на 12 сжигает беловую рукопись поэмы (в неполном виде

сохранилось пять черновых глав). 21 февраля (4 марта) 1852 года Гоголь умер в 

своей последней квартире в доме Талызина.

Смерть писателя потрясла русское общество От университетской  церкви, где его 

отпевали, до места погребения в Даниловом монастыре гроб несли  на руках 

профессора и студенты университета. В 1931 году его останки  перенесены на

кладбище Новодевичьего монастыря, что породило немало мистических предположений

о том, что Гоголь не умер, а был погребен в летаргическом  сне

На надгробном памятнике  писателя была высечена надпись "Горьким  словом моим

посмеюся" (цитата из книги  пророка Иеремии).

О Иване Сергеевиче Тургеневе  чаще говорят как о гениальном художнике, стилисте,

нежели как о властителе умов. Властителями принято считать  Толстого,

Достоевского. Однако еще  до появления проро-

ческих романов этих двух гигантов русской литературы Тургенев написал, возможно,

самый провидческий роман XIX века - "Отцы и дети". В нем  прошлое спорило с 

будущим устами дворянина  Павла Петровича Кирсанова и  разночинца Евгения 

Базарова, полагающего, что  нет ни одного "постановления  в современном нашем 

быту, в семейном или общественном, которое бы не вызывало полного и  беспощадного

отрицания". Кирсанов никак  не мог понять этого "будущего", которое отрицает все 

прошлое: "Как? Вы не шутя думаете сладить, сладить с целым  народом?" - "От

копеечной свечки, вы знаете, Москва сгорела", - ответил Базаров".

"Прежде были гегелисты,  а теперь нигилисты", - с сарказмом  говорил о Базарове 

Павел Петрович. Когда не только Москва, а вся тысячелетняя Россия "сгорела" в 

революционном огне, на ее пепелище Василий Розанов написал "Апокалипсис  нашего

времени" (1917-1918): "Нигилизм... Это и есть нигилизм, - имя, которым  давно 

окрестил себя русский  человек, или, вернее, - имя, в которое  он раскрестился...

Как 1000 лет существовать, прожить княжества, прожить царство, империю, со всеми 

придти в связь, надеть плюмажи, шляпу, сделать богомольный  вид: выругаться,

собственно - выругать самого себя "нигилистом" (потому что  по нормальному это 

ведь есть ругательство) и умереть". Не случайно вспомнилась  русскому философу та

"копеечная свечка".

Иван Сергеевич Тургенев родился 28 октября (9 ноября) 1818 года в  городе Орле в 

родовитой дворянской семье, детство провел в имении Спасском-Лутовинове близ

города Мценска Орловской  губернии. Мать его Варвара Петровна, получив от дяди

большое наследство, считалась  самой богатой помещицей в  губернии. Натура

незаурядная и решительная, она к тому же отличалась крайней  деспотичностью, что 

распространялось не только на крепостных, живших в постоянном страхе, но и на

близких. Отец писателя Сергей Николаевич, гусарский офи-Цер, судя по портрету -

красавец, женился на Варваре  Петровне по расчету и семейными  делами почти не

занимался, а с 1830-х годов, после разлада с женой, жил  отдельно. В 1834 году он

ушел из жизни.

На первых порах их семейной жизни в Спасском-Лутовинове, кроме  охоты,

устраивались балы, маскарады, спектакли: "Свой оркестр, свои певчие, свой театр 

с крепостными актерами - все было в вековом Спасском для  того, чтобы каждый

добивался чести быть там  гостем", - свидетельствует в своих  воспоминаниях 

приемная дочь Варвары  Петровны - Варвара Николаевна Житова, в девичестве

Богданович-Л уто-винова. Исследователи предполагают, что  она - внебрачная дочь

Варвары Петровны и Андрея Евстафьевича Берса, отца Софьи Андреевны  Щ Толстой. По

крайней мере вексель на долю наследства Богданович-Лутовиновой  был выписан 

умирающей Варварой Петровной  на имя; А.Е. Берса - до совершеннолетия  наследницы.

Сергей Николаевич, большой  театрал, был поклонником рационалистического  театра

Вольтера. Уже после смерти мужа, в 1838 году, собираясь в Москву, Варвара 

Петровна признавалась в  письме к сыну, что едет к "театру хотя дурного 

посмотреть, но Вольтера на сцене видеть, он мне напоминает отца". Благодаря 

Сергею Николаевичу старинную  спасскую библиотеку пополнили трагедии Софокла,

Эсхила, а также трагедии Озерова, комедии Грибоедова, Шаховского, Хмельницкого,

многочисленные тома "Основного  репертуара французского театра 1822-1823 годов"

на французском языке. Домашняя библиотека оказала огромное влияние на развитие

Тургенева.

О Иване Сергеевиче Тургеневе - писателе и общественном деятеле - существует

огромная литература, детские  же и юношеские годы проходят "в  несколько строк",

хотя именно в Спасском-Лутовинове формировались и противоречия его  натуры, и 

своеобразие его художественного  мира.

Варвара Николаевна Житова вспоминает Тургенева дома чаще всего  в состоянии 

подавленного протеста, подчиняющимся  своеволию матери. Тем не менее  в свое время 

получило широкую огласку  так называемое "Дело о буйстве  И.С. Тургенева", которое 

хранилось в архиве орловского губернатора. Шестнадцатилетний Тургенев, вступаясь 

за крепостную девушку  Лушку, которую хотели продать, встретил исправника и 

понятых с ружьем в руках, не в шутку пригрозив: "Стрелять буду!" Те вынуждены 

были отступить. Так возникло "дело о буйстве", затянувшееся на годы. Бумаги "о

розыске" Тургенева, часто  уезжавшего из России, пересылались с  места на место -

вплоть до манифеста 1861 года об освобождении крестьян. В "Тургеневском

сборнике" № 11 за 1966 год  А.П. Шнейдер рассказывает о другом случае, когда 

Тургенев тайно от матери выкупил одного крепостного и  отправил за границу.

В то же время ходили оскорбительные для Тургенева слухи, осевшие  в некоторых 

воспоминаниях (в частности, Авдотьи Панаевой-Головачевой), о  его малодушии. В 

1838 году пароход "Николай  I", на

котором Тургенев отправлялся  учиться за границу, загорелся. По свидетельству 

некоего пассажира, Тургенев пытался попасть в шлюпку с  женщинами и детьми,

восклицая: "Умереть таким  молодым!" Эти слухи опровергает  в своих воспоминаниях 

Е.В. Сухово-Кобылина, да и  сам Тургенев, продиктовавший перед  смертью Полине

Виардо очерк "Пожар  на море" (1883).

Можно было бы и не поминать этого, если бы не реакция матери Тургенева,

характеризующая ее как человека с высокими представлениями о  чести. Вскоре после 

этого случая она писала сыну: "Слухи всюду доходят, и  мне уже многие говорили, к 

большому моему неудовольствию... Се gros monsieur Tourgueneff qui se lamentoit

tant, qui disoit mourir si jeune (Толстый  господин Тургенев так причитал, все 

говорил: Умереть таким  молодым. - фр.) .. Там дамы были, матери семейств. Почему

же о тебе рассказывают? Что ты gros monsieur (толстый господин) - не твоя вина,

но! что ты струсил... Это  оставило на тебе пятно ежели не бесчестное, то

ридикюльное. Согласись.. "

Варвара Петровна и сама тяготела к перу. Ее дневниками и  записками, по

свидетельству домашних, были забиты целые сундуки. Незадолго  до смерти она 

велела их сжечь, однако сохранились  карандашные записи, которые она  вела во

время предсмертной болезни. Тургенев прочел их после ее кончины  в 1850 году, и 

это стало для него откровением - бездна материнского одиночества, страданий  из-

за собственного самодурства, которое она не умела укротить. "С прошлого

вторника, - писал он Полине Виардо 8 декабря 1850 года, - у меня было много 

разных впечатлений. Самое  сильное из них было вызвано чтением  дневника моей

матери... Какая женщина, мой  друг, какая женщина! Всю ночь я  не мог сомкнуть

глаз. Да^простит ей Бог  все... Право, я совершенно потрясен". Была в дневнике и 

такая запись: "Матушка, дети мои! Простите меня! И ты, о Боже, прости меня, ибо 

гордыня, этот смертный грех, была всегда моим грехом".

Она уходила из жизни в  одиночестве, рассорившись с сыновьями  из-за наследства.

Не соглашаясь выделить им причитающуюся долю, она таким  образом пыталась

сохранить над сыновьями  свою власть. Доходило до того, что Тургенев, уже будучи

довольно известным писателем, "стрелял" у своих лакеев по 30-40 копеек на

извозчика. В такой атмосфере  формировалась личность Ивана Тургенева, о котором 

его друг Дмитрий Григорович писал: "Недостаток воли в характере  Тургенева и его 

мягкость вошли почти  в поговорку между литераторами, несравненно меньше

упоминалось о доброте  его сердца; она между тем отмечает, можно сказать, каждый

шаг его жизни. Я не помню, чтобы встречал когда-нибудь человека с большею 

терпимостью, более склонного  скоро забывать направленный против него

неделикатный Поступок".

Этой же "мягкостью  характера", как и "недостатком  воли" отмечены многие мужские 

герои Тургенева, что позволило  Чернышевскому обобщить эти черты  в язвительной,

но не лишенной остроумия  статье, по прочтении повести "Ася", - "Русский человек 

на rendez-vous" (на свидании): "Вот  человек, сердце которого открыто всем

высоким чувствам, честность  которого непоколебима; мысль которого приняла в себя

все, за что наш век  называется веком благородных стремлений И что же делает этот

человек? Он делает сцену, какой  устыдился бы последний взяточник. Он чувствует 

самую сильную и чистую симпатию к девушке, которая любит  его; он часа не может 

прожить, не видя этой девушки... Мы видим Ромео, мы видим Джульетту, счастью 

которых ничто не мешает... С трепетом любви ожидает Джульетта  своего Ромео; она 

должна узнать от него, что  он любит ее... и что же он говорит  ей? "Вы передо

мною виноваты, - говорит  он ей, - вы меня запутали в неприятности, я вами

недоволен, вы компрометируете  меня, и я должен прекратить мои  отношения к 

вам..." ... Но точно ли ошибся автор в своем герое? Если ошибся, то не в первый

раз делает он эту ошибку. Сколько ни было у него рассказов, приводивших к 

подобному положению, каждый раз его герои выходили из этих положений не иначе,

как совершенно оконфузившись  перед нами..."

О доброте и бескорыстии  Тургенева Дмитрий Григорович писал, что их можно 

причислить к отличительным  чертам его характера: "Если бы возможно было

составить список деньгам, которые  Тургенев роздал при своей жизни  всем тем, кто 

к нему обращался, сложилась  бы сумма больше той, какую он сам  прожил". Мягкие,

почти семейные отношения  Тургенева со своими лакеями-крепостными  рождали 

анекдоты Захар, неизменный камердинер писателя, был известен всему литературному 

Петербургу. По примеру хозяина, он и сам "в часы досуга" пописывал  повести (но

по скромности своей никому не читал), давал он своему барину и  литературные

советы, которыми тот, надо сказать, не всегда пренебрегал. Но вернемся к  началу

его литературной деятельности.

Иван Сергеевич Тургенев получил блестящее образование: среди его домашних

учителей - известные московские педагоги, затем - частные пансионы, позже -

Московский, Петербургский (словесность) и Берлинский (история, философия)

университеты. В Германии он сблизился с литераторами Николаем Станкевичем и 

Михаилом Бакуниным (идеолог  анархизма). Вернувшись в 1841 году в Россию,

Тургенев поселяется в  Москве, ведет светскую жизнь, посещает известный салон 

А.П. Елагиной, где знакомится с писателями-славянофилами СТ. Аксаковым, А.С.

Хомяковым. Там же он встречал Гоголя.

Написав в отрочестве несколько  стихотворений и драматическую  поэму, Тургенев тем 

не менее не помышлял стать  писателем. Он меч-

тал сделаться ученым или  профессором университета, однако, войдя в светский круг

с литературными интересами, и сам сочинил поэму "Параша" (1843), одобренную

"самим" Белинским.

Варвара Петровна отнеслась  к первой публикации сына своеобразно: "...какая тебе

охота быть писателем? Дворянское ли это дело? ...что такое писатель? По-моему,

ecrivain ou grattepapier c'est tout un (писатель  и писец одно и то же - фр.). И 

тот и другой за деньги бумагу марают". Когда же на его "Парашу" в печати

появилась критическая статья, дело дошло до доктора и до капель: "Тебя,

дворянина Тургенева, - кричала  она, - какой-нибудь попович судит!" - "Да

помилуй, maman, критикуют, значит, заметили, и я этим счастлив. Я  не нуль, когда 

обо мне заговорили". - "Как заговорили! Как заговорили-то? Осудили! Тебя будут 

дураком звать, а ты будешь кланяться, да? К чему ваше воспитание, к чему все 

гувернеры, профессора, которыми я вас окружала?.."

Тургенев начинал как  поэт. До сих пор популярен романс на его слова "Утро

туманное, утро седое...". Первое прозаическое произведение "Андрей Колосов" было

опубликовано в журнале "Отечественные записки" (1844). С 1846 по 1850 год 

Тургенев отдал дань и  драматургическим опытам: "Безденежье", "Завтрак у 

предводителя", "Холостяк", "Месяц в деревне", "Нахлебник". Некоторые из этих

пьес до сих пор не сошли  со сцены.

Как писатель реалистического  направления, Тургенев начался с  цикла рассказов и 

очерков, которые позже  составили книгу "Записки охотника", принесшую ему большую 

известность и в России, и за рубежом. Сам же этот цикл возник благодаря случаю в 

1847 году. В своих "Литературных  и житейских воспоминаниях"  Тургенев 

рассказывает об этом так: "Только вследствие просьб И И. Панаева (соредактор

Некрасова в журнале "Современник". - Л.К.), не имевшего чем наполнить  отдел 

"Смеси" в 1-м нумере "Современника", я оставил ему  очерк, озаглавленный "Хорь  и 

Калиныч". За неимением  другого Панаев этот очерк принял к публикации и на всякий

случай придумал подзаголовок Из "Записок охотника", чтобы  обеспечить молодому

автору читательское снисхождение. Образ повествователя был придуман настолько 

удачно, что Тургенев продолжил  цикл. За 1847-1851 годы, большую часть  которых он

прожил за границей, было написано 22 очерка.

Решающее влияние на взгляды  молодого Ивана Тургенева оказало  знакомство с 

Виссарионом Белинским. После  лета 1847 года, проведенного вместе за границей,

где Белинский лечился, Тургенев занял непримиримую позицию по отношению  к 

прежним друзьям-славянофилам, а его эмоциональный протест  против жестоких сторон

крепостничества оформился  в убеждения. В споре западников и славянофилов о 

"Письме Белинского  к Гоголю" (в котором западник  и атеист Белинский отрицал 

религиозность русского народа и видел в этом за-

лог его революционности, на что и уповал) Тургенев заявил: "...Белин-| ский и 

его письмо, это - вся моя  религия..."

Отдельным изданием "Записки  охотника" вышли в 1852 году. В впервые  была поднята 

тема, ставшая важнейшей  для русской литературы XIX века, - тема крестьянской

жизни и трагической судьбы подневольного крепостного человека. Эту книгу 

Тургенев называл исполнением  своей "аннибаловской клятвы" - бороться с 

крепостным правом: "Я  и на Запад ушел для того, - признавался  он, - чтобы лучше 

ее исполнить... и, конечно, не написал бы "Записок охотника", если б остался в 

России". В этом же году Тургенев был арестован - формально  за статью на смерть

Гоголя, а в сущности за "Записки охотника", - посажен "на съезжую" в Петербурге,

а затем сослан на полтора  года в Спасское-Лутовиново.

Иван Сергеевич "на Запад  ушел" не только для исполнения клятвы. Туда влекла и 

любовь, появившаяся в  его жизни и оставшаяся в ней  навсегда. В конце 1843 года

он впервые услышал  на сцене Итальянской оперы в  Петербурге знаменитую

французскую певицу Полину Виардо, исполнявшую партию Розины в "Севильском

цирюльнике" Россини. А  уже в 1845 году в автобиографическом "Мемориале" он

записал: "Концерты Полины в Москве. Возвращение вместе. Отъезд в чужие край".

Он прожил в ее доме, с  небольшими перерывами, когда уезжал в Россию, до конца 

жизни. Их отношения, на фоне ее сложившегося семейного быта (она  была замужем),

многим казались, да и  теперь кажутся, загадкой. В ее доме жила и его дочь

Полина. Рассказ Тургенева  о ее появлении на свет передан  Афанасием Фетом в 

воспоминаниях: "Когда-то, во время моего студенчества, приехав  на ваканцию к 

матери, я сблизился с  крепостною ее прачкою. Но лет через  семь, вернувшись в 

Спасское, я узнал следующее: у прачки была девочка, которую вся  дворня злорадно

называла барышней... Все  это заставило меня призадуматься  касательно будущей 

судьбы девочки; а так  как я ничего важного в жизни  не предпринимаю без совета

мадам Виардо, то и изложил  этой женщине все дело, ничего не скрывая... мадам 

Виардо предложила мне  поместить девочку к ней в  дом, где она будет воспитываться 

вместе с ее детьми".

В доме певицы Тургенев познакомился со многими знаменитостями: Сен-Сансом,

Сарасате, Гуно, Флобером, там  же принимал и своих соотечественников. В последние 

годы его жизни некоторым  русским посетителям стало казаться, что Виардо

относится к больному Тургеневу  без должного внимания и заботы. Кони, например,

заметил отсутствие пуговицы на его сюртуке, и от этой пуговицы произошла целая 

"исторья", проникшая  на страницы русской печати. Вскоре  после кончины Тургенева 

Полину Виардо навестил художник А.П. Боголюбов, и

у них состоялся разговор на эту тему: "Какое право имеют  так называемые друзья

Тургенева клеймить меня и  его в наших отношениях? Все  люди от рождения свободны,

и все их действия, не приносящие вреда обществу, не подвержены ничьему  суду!

Чувства и действия мои  и его были основаны на законах, нами принятых, непонятных

для толпы... Сорок два  года я прожила с избранником  моего сердца, вредя разве 

себе, но никому другому... Ежели  русские дорожат именем Тургенева, то с 

гордостью могу сказать, что  сопоставленное с ним имя Полины Виардо никак его не

умаляет..." Собственно, это  и есть разгадка "тайны двоих". Комментировать здесь 

нечего. Однако мы забежали слишком вперед.

С 1854 по 1860 год Тургенев активно  сотрудничает с некрасовским "Современником"

как критик, рецензент, писатель. Здесь выходят статья "Гамлет и Дон-Кихот",

рассказы и повести: "Муму", "Постоялый двор", "Дневник  лишнего человека"

(кстати, именно это произведение  пополнило терминологию русской  критики понятием 

"лишний человек"), "Гамлет  Щигровского уезда", "Яков Пасынков". В это же время 

написаны повести "Фауст", "Ася".

В этот период произошла  первая встреча Тургенева с Львом  Толстым, талант

которого он горячо приветствовал  еще с первой его публикации в "Современнике"

("Детство", 1852), а Толстой,  еще до их личного знакомства, посвятил Тургеневу 

"Рубку леса". Вернувшись  после обороны Севастополя, Толстой  остановился у 

Тургенева и, как жаловался  тот Фету, "пустился во все тяжкие. Кутежи, цыгане и 

карты во всю ночь: а затем  до двух часов спит как убитый. Старался удерживать

его, но теперь махнул рукою".

Отношения Толстого с Тургеневым, как и со всем кругом "Современника", сразу же

вылились в напряженный  диалог. Командир артиллерийской батареи, вернувшийся с 

передовой, воспринял окололитературные  разговоры как "фразерство". Афанасий Фет 

передал эту атмосферу  споров в своих воспоминаниях: "...с  первой минуты я 

заметил в молодом Толстом  невольную оппозицию всему общепринятому  в области 

суждений... я только однажды  видел его у Некрасова вечером  в нашем холостом

литературном кругу и  был свидетелем того отчаяния, до которого доходил 

кипятящийся и задыхающийся от спора Тургенев на видимо сдержанные, но тем более 

язвительные возражения Толстого. "Я не могу признать, - говорил  Толстой, - чтобы 

высказанное вами было вашими убеждениями. Я стою с кинжалом или  саблею в Дверях

и говорю: "Пока я жив, никто  сюда не войдет". Вот это убеждение. А вы друг от

друга стараетесь скрывать сущность ваших мыслей и Называете  это убеждением".

Через несколько лет, в 1861 году, между Тургеневым и Толстым  Произошла ссора,

едва не завершившаяся  дуэлью, которая, к счастью

для русской литературы, не состоялась. Повод был формальный: разные взгляды на

воспитание (Тургенев похвалился, что его дочь чинит одежду бедняков, Толстой 

ответил, что когда разряженная  девушка держит на коленях грязные  лохмотья, она 

играет неискреннюю, театральную  сцену). Причины взаимного раздражения  были более 

глубокими, одна из вероятных - разные взгляды на роль писателя. Тургенев

категорически не принимал склонности Толстого к морализированию, полагая, что 

это ослабляет его талант. Толстой же с самого начала претендовал  на создание

нравственной доктрины.

Возможно, существовали и  более глубинные, личные мотивы этой вспышки 

темпераментов. Во время  ссыльной жизни Тургенева в Спасском-Лутовинове между ним 

и любимой сестрой Толстого Марией Николаевной, жившей по соседству, завязалась

"опасная дружба". "Маша в восхищении от Тургенева", - писал Толстому в

Севастополь его брат. Иван Сергеевич в отношениях с ней  выдерживал стиль 

поведения, типичный для  его героев - как "русский человек  на rendez-vous". С 

Марией Николаевной связано  одно из самых поэтических произведений Тургенева -

повесть "Фауст" (1856). В  ее героине Вере Ельцовой современники без труда 

угадывали черты графини  Толстой.

В 1860 году в "Современник" пришли новые, более молодые сотрудники -

Чернышевский и Добролюбов, насаждавшие свои революционно-демократические 

взгляды, и в редакции журнала произошел раскол. Некрасов принял сторону новых 

идеологов "Современника". Тургенев, либерал, противник радикальных  общественных

перемен, покинул журнал, навсегда разорвав отношения с Некрасовым.

Перу Тургенева принадлежат  шесть знаменитых романов: "Рудин" (1856), "Дворянское

гнездо" (1859), "Накануне" (1860), "Отцы и дети" (1862), "Дым" (1867), "Новь"

(1877). Их называли летописью духовной жизни русской интеллигенции. Между ними

написаны "Воспоминания о  Белинском" (1860), повести "Степной  король Лир" (1870),

"Вешние воды" (1870), "Песнь  торжествующей любви" (1881), "Стихотворения  в 

прозе" (1882), "Клара Милич" (1883).

В 1870-е годы Тургенев сблизился  в Париже с писателями "натуральной  школы" -

Флобером, Доде, Золя, Мопассаном, которые видели в нем своего учителя. Флобер,

получив в подарок от Тургенева  его книги, изданные на французском  языке, писал в 

ответ: "...я не могу устоять  против желания сказать вам, что  я восхищен ими. Уже 

давно вы для меня учитель. Но чем больше я вас изучаю, тем  больше меня изумляет

ваш талант. Меня восхищает  страстность и в то же время  сдержанность вашей манеры

письма, симпатия, с какой  вы относитесь к маленьким людям  и которая насыщает

мыслью пейзаж.. От ваших  произведений исходит терпкий и  нежный аромат, чарующая

грусть, которая проникает  до глубины души. Каким вы обладаете  искусст-

вом!." Всемирное признание  Тургенева выразилось в том, что  его вместе с Виктором

Гюго избрали сопредседателем  Первого международного конгресса  писателей, который 

состоялся в 1878 году в Париже.

В конце жизни Тургенев дважды побывал на Родине - в 1879 и 1880 годах. И оба 

раза Россия встречала  его овациями. В дни торжеств по случаю открытия памятника 

Пушкину в Москве речь Тургенева (наряду со знаменитой "Пушкинской речью"

Достоевского) стала одним  из самых ярких событий.

Незадолго до смерти Тургенев посылает прощальное письмо Льву Толстому, в котором 

называет его "великим  писателем Русской земли" и  призывает вернуться к 

творчеству (в это время  Толстой переживал духовный кризис, известный как 

"опрощение Толстого", когда он отрекался от писательской  деятельности).

Иван Сергеевич умирал мучительно - от болезни позвоночника. Страшные боли снимал

только морфий, у него появились кошмары: ему казалось, что его отравили, а в 

ухаживающей за ним Полине Виар-до мерещилась леди Макбет. В последние  часы своей 

жизни он уже никого не узнавал. Когда Полина Виардо склонилась над  ним, он

произнес: "Вот царица из цариц!" Это были его последние  слова

Тургенев умер в Буживале, близ Парижа, 22 августа 1883 года. Те, кто  видел его 

во время прощания, свидетельствуют, что лицо его было упокоенным и  прекрасным

как никогда Похоронен  Иван Сергеевич, по его завещанию, в  Петербурге на Волковом

кладбище рядом с Белинским.  

"Когда мучения ревности  и вообще любовной тоски дойдут  до нестер-пимости, 

наешьтесь хорошенько (не напейтесь, нет, это скверно), - и вдруг почувствуете в 

верхнем слое организма большое  облегчение Это совсем не грубая шутка, это так.

По крайней мере, я испытывал  это".

Нет, это не из речений  незабвенного Ильи Ильича Обломова, это  житейский совет 

его литературного "отца" Ивана Александровича Гончарова, данный им в письме

молодому другу Ивану  Льховскому, хотя и вполне в обломовском  духе. Не случайно

Обломова считали сокровенным "я" самого Гончарова. Таких сближений  можно найти 

множество. Из романа "Обломов": "Он опять поглядел в зеркало. "Этаких не любят!"

- сказал он". Из письма  Гончарова: "Когда... я взглянул  в зеркало на себя, я мог 

только закрыть глаза  от ужаса" Вот оно, "унижение" по-русски, которое паче

гордости. И того, и другого, конечно, любили, и, добавим, не самые  худшие

женщины. Да что женщины! Илья Ильич Обломов, "голубиная  душа", обаял не одно

поколение русских читателей, несмотря на то что словом "обломовщина" ругаются,

его произносят как диагноз  русского национального типа Вот  даже такой критик "с 

направлением", как Добролюбов, гневно запустивший в национальный обиход понятие 

этой самой обломовщины, и тот не устоял перед обаянием Ильи Ильича: "Нет, нельзя

так льстить живым, а мы еще живы, мы еще по-прежнему Обломовы. ."

Но то, скажете вы, прошлый  век! Что ж из того, разве не стукнет  сладко ваше

сердце, разве не померещится  что-то очень знакомое, когда вы дочитаете 

знаменитый роман хотя бы до таких слов: "Случается и  то, что он исполнится

презрения к людскому пороку. . к разлитому в мире злу, и разгорится желанием

указать человеку на его  язвы, - и вдруг загораются в нем  мысли... потом 

вырастают в намерения, зажгут всю кровь в нем, - ...он, движимый нравственною

силою... с блистающими  глазами привстанет до половины на постели, протянет руку

и, вдохновенно озирается  кругом... Вот, вот стремление осуществится,'! обратится 

в подвиг... Но, смотришь, промелькнет  утро, день уж кло-

нится к вечеру, а с  ним клонятся к покою и утомленные силы Обломова. . Обломов 

тихо, задумчиво переворачивается на спину... с грустью провожая глазами  солнце,

великолепно садящееся за чей-то четырехэтажный дом. И сколько, сколько раз он

провожал так солнечный  закат!"

Да, скажем мы и на исходе XX века, знакомое...

что-то здесь очень и  очень

Иван Александрович Гончаров родился 6 (18) июня 1812 года в Симбирске  в семье 

зажиточного купца, неоднократно избиравшегося городским головой. В 

пятидесятилетнем возрасте бездетный Александр Иванович, овдовев, женился вторым

браком на матери будущего писателя, девятнадцатилетней Авдотье  Матвеевне 

Шахториной, тоже из купеческого  звания. Она подарила мужу четверых детей. Когда 

Ивану исполнилось девять лет, отец умер. Воспитателем сирот  стал их крестный

отец - помещик Николай  Николаевич Трегубов, отставной моряк  и надворный 

советник. Старый холостяк, он обожал детей и оставил о  себе у писателя самые 

нежные воспоминания, как  человек "редкой, возвышенной души, природного

благородства и вместе добрейшего, прекрасного сердца".

Начальное обучение Иван Гончаров получил в частном пансионе священника отца

Федора (Троицкого). Там пристрастился  к чтению: Державин, Жуковский, Тасс,

Стерн, богословские сочинения, книги о путешествиях... В 1822 году Авдотья 

Матвеевна, надеясь, что сын  пойдет по стопам отца, определила его  в Московское

коммерческое училище  Промаявшись там восемь лет, Иван уговорил мать написать

прошение о его увольнении, и в 1831 году поступил на словесное  отделение 

Московского университета. В следующем году состоялась его  первая публикация в 

журнале "Телескоп" - перевод  нескольких глав из романа Эжена Сю "Атар-Гюль".

Трудно сказать, было ли это  проявлением литературных амбиций  или просто формой

заработка. В одно время  с ним в университете учились  Герцен, Огарев, Белинский,

Лермонтов, и кажется странным, что он остался с ними незнаком. Впрочем, по его 

словам, учился он "патриархально  и просто: ходили в университет, как  к источнику 

за водой, запасались знанием, кто как мог...".

После окончания университета Гончаров вернулся в Симбирск, попробовал служить 

секретарем канцелярии у  губернатора, но, не найдя соответствующей  своим 

интересам среды, через год  уехал в Петербург и поступил на службу в Министерство

финансов переводчиком. Читая  его письма той поры о трудностях жизни "с 

мучительными ежедневными  помыслами о том, будут ли в  свое время дрова, сапоги,

окупится ли теплая, заказанная у портного шинель в долг...", убеждаешься  в бук-

вальности известной фразы  Достоевского, что вся русская  литературы вышла из

гоголевской "Шинели". В свободное время он много  писал - "без всякой

практической цели", потом  бесчисленными черновиками топил  печь, испытывая 

болезненные сомнения в своем  даре. Позже он заметит: "...литератору, если он

претендует не на дилетантизм... а на серьезное значение, надо положить на это 

дело чуть не всего себя и не всю жизнь!"

Подрабатывая уроками, Гончаров попал в дом известного академика живописи Николая

Аполлоновича Майкова - как  учитель русской словесности  и латыни его детей, среди 

которых были будущие поэт Аполлон Майков и критик Валериан Майков. Застенчивый 

Иван Александрович был  принят в их семействе как равный (Майковы принадлежали к 

древнему дворянскому  роду, еще в XV веке его прославил  преподобный Нил Сорский,

в миру Майков). В их доме образовался своеобразный художественный салон, и 

молодой преподаватель, неожиданно обнаруживший большую начитанность и талант

рассказчика, стал в нем  едва ли не законодателем литературного  вкуса. Здесь он

познакомился с юным поэтом Владимиром Бенедиктовым, начинающим писателем Иваном

Панаевым, выступал как поэт (анонимно) в рукописных журналах кружка Майковых

"Подснежник" и "Лунные  ночи". Одно из своих стихотворений  той поры "Тоска и 

радость" в пародийном виде будет подарено им впоследствии герою "Обыкновенной

истории" Александру Адуеву.

Судя по всему, Гончаров долго  сомневался в себе как в писателе: написанный в 

1842 году "физиологический  очерк" "Иван Савич Под-жабрин" он не спешил 

публиковать, а начатый  роман "Старики" так и остался  неоконченным, хотя его 

всячески подбадривал  в письмах близкий приятель В.А. Солоницын: "Вы... только по

лености и неуместному  сомнению в своих силах не оканчиваете  романа, который 

начали так блистательно. То, что вы написали, обнаруживает прекрасный талант".

Уверенность в своих силах  Иван Гончаров обрел благодаря знакомству с Белинским,

которого очень высоко ценил как критика и трибуна, хотя в политических взглядах

они не сходились. Гончаров признавался, что "никогда не увлекался  юношескими

утопиями в социальном духе идеального равенства... не давал  веры... материализму

- и всему тому, что любили  из него выводить". Однако это  не помешало ему в 1945

году "с ужасным волнением" передать на суд критику роман "Обыкновенная история",

как не помешало и Белинскому его оценить. По свидетельству Ивана  Панаева, тот 

"был в восторге от  нового таланта" и тут же  предложил рукопись опубликовать.

Роман вышел в 1847 году в  самом популярном журнале того времени "Современник" и,

что называется, попал в  диалог времени о романтиках и  реалистах.

В своем романе Гончаров никого не обличал, он просто показал  молодого дворянина 

Александра Адуева, провинциала, приехавшего в Петербург с  тетрадкой стихов,

локоном возлюбленной и смутными мечтами о славе, которого столичная  жизнь 

"успокоила" выгодной  женитьбой и чиновничьей карьерой. Действительно -

обыкновенная история. Однако в этой истории критика увидела  исторический

симптом: беспомощные идеалисты-романтики 1830-х годов, которых Белинский  называл 

"Ленскими", уходили  в прошлое, а на их место  приходили люди более трезвого 

склада.

Одновременно с романом  Гончарова вышел более "революционный" роман Герцена 

(Искандера), в название  которого был вынесен вечный  для России вопрос "Кто 

виноват?" И надо отдать должное Белинскому как критику, который судил о 

литературе по художественным признакам (следующий "властитель дум" Чернышевский

в своих оценках уже  будет более "партиен"). Сравнивая  эти два произведения,

Белинский писал: "В таланте  Искандера поэзия - агент второстепенный, а главный -

мысль; в таланте г. Гончарова  поэзия - агент первый и единственный... К 

особенным его достоинствам принадлежит, между прочим, язык чистый, правильный,

легкий, свободный, льющийся".

Опубликованный в 1848 году в "Современнике" "Иван Савич  Под-жабрин" вызвал

неодобрительные отзывы. В  следующем году там же вышла глава "Сон Обломова" из

начатого романа. Это была многообещающая заявка, но весь роман  читателям 

пришлось ждать еще  десять лет.

Неожиданно писатель соглашается  на должность секретаря при адмирале Е.В.

Путятине и 7 октября 1852 года вместе с ним отправляется в кругосветное плавание

на фрегате "Паллада". Он побывал в Англии, Японии, "набил  целый портфель

путевыми записками". Очерки о путешествии публиковал в различных  журналах, а 

позже выпустил отдельной  книгой под названием "Фрегат "Паллада" (1858), которая 

была встречена с большим  интересом.

Крымская война, начавшаяся в 1853 году, прервала плавание, и Гончаров через 

Сибирь (где побывал у  декабристов Волконских, Трубецких, Якушкина и др.)

вернулся в Петербург  и продолжил службу в Департаменте столоначальником. В 

набросках у него уже были два романа - "Обломов" и "Обрыв", но работа над ними

почти не продвигалась. Спасти писателя "от канцеляризма, в котором  он погибает",

взялся ¦"итератор и  цензор А.В. Никитенко. С его помощью  в 1855 году Гончаров

поступил на должность  цензора в Петербургский цензурный  комитет. Это несколько 

скомпрометировало Гончарова  в глазах литераторов. В. Г. Короленко  вспоминал: "В 

этом ведомстве в свое время перебывало много писателей. Но между тем как СТ.

Аксаков, например,

все-таки боролся за литературу, цензору Никитенку литература действительно  кое-

чем обязана, - Гончаров был  самым исполнительным и робким чиновником". О нем 

даже ходили такие куплеты: "О ты, что принял имя Слова, / Мы просим твоего

покрова: / Избави нас от похвалы / Позорной "Северной пчелы" / И  от цензуры...

Гончарова1" (Это не совсем справедливо. По настоянию Гончарова  вышли в свет

ранее запрещенные цензурой произведения Лермонтова "Боярин Орша", "Ангел 

смерти", без единой помарки  им была допущена в печать повесть  Достоевского "Село

Степанчиково и его  обитатели" и многое другое, а  что касается его резких отзывов 

о публицистическом направлении "Современника" и "Русского слова" с их

"ребяческим рвением... провести в публику запретные  плоды... жалких и 

несостоятельных доктрин  материализма, социализма и коммунизма", так это были его 

искренние убеждения, которым  он никогда не изменял.)

Литературная работа наконец  стронулась с места вследствие удивительных, прямо 

скажем, событий. Летом 1857 года Гончаров уезжает "на воды" в Мариенбад  и оттуда

шлет своему другу Льховскому письма весьма несвойственного для  него содержания:

"Волнение мое доходит  до бешенства... я едва могу  сидеть на месте, меряю комнату 

большими шагами, голова кипит..." И далее сообщает, что  собирается отправиться с 

некоей дамой "во Франкфурт, потом в Швейцарию или прямо  в Париж, не знаю: все 

будет зависеть от того, овладею  я ею или нет". Вот такая, невероятная  для его 

натуры, решительность!

В то время русскому писателю, уже зачисленному в классики, исполнилось  сорок 

пять лет, он был закоренелый  холостяк, характер имел, мягко говоря, размеренный,

постепенный, облик. . Да вот  как он сам себя описал в финале "Обломова":

"...литератор, полный, с  апатическим лицом, задумчивыми,  как будто сонными 

глазами". Достоевский  в одном из писем обрисовал  его еще более выразительно:

"Джентльмен. . с душою  чиновника, без идей и с глазами  вареной рыбы, которого 

Бог будто на смех одарил блестящим талантом". А тут  вдруг. "Едва выпью свои три 

кружки и избегаю весь Мариенбад с шести до девяти часов, едва мимоходом напьюсь 

чаю, как беру сигару - и  к ней..."

Кто же "она", возбудившая  столь сильные чувства в апатичном  литераторе?

Признание отыскалось в письме Гончарова к Ю.Д. Ефремовой из того же Мариенбада:

" ..сильно занят здесь  одной женщиной, Ольгой Сергеевной  Ильинской, и живу, дышу 

только ею .. Эта Ильинская  не кто другая, как любовь Обломова". Трудно поверить,

что литературная героиня  могла вызвать столь сильный  огонь в крови. Позже в 

письме тому же Льховскому Иван Александрович, как-то по-мальчишески  заметая 

следы, будет уверять, что, когда он писал Ольгу Сергеевну, ему и в голову не

приходила Елизавета Васильевна. Вот, пожалуй, и разгадка.

С Елизаветой Васильевной  Толстой Гончаров познакомился в  доме райковых еще в 

бытность свою учителем Начинающий беллетрист пожелал четырнадцатилетней Лизоньке

в ее альбоме "святой и  безмятежной будущности", подписавшись - де Лень (хотя

"гения лени" Обломова  еще и в замысле не было). Через десять лет, в 1855 году,

он снова встретился с  ней у Майковых и между ними завязалась "дружба" (именно на

таком определении их отношений  он настаивал). Писатель водил ее в  театры,

посылал ей книги и журналы, просвещал в вопросах искусства, в ответ она давала

ему читать свои дневники, он говорил ей, что их отношения похожи на историю 

Пигмалиона и Галатеи...

Когда Елизавета Васильевна уехала домой в Москву, вдогонку ей понеслись письма.

(Ее ответные письма  Гончаров перед смертью сжег, его же послания через двадцать 

лет после смерти писателя были опубликованы и вызвали настоящую  сенсацию как еще 

один, но уже настоящий, роман  Гончарова.) В одном из них он послал ей целую 

главу из романа "Pour et contre" ("За и против"), который якобы  в то время 

писал, и сообщал, что только от нее зависит, чем этот роман  разрешится .. А суть

романа он объяснял так: его  некий (вымышленный) приятель, влюбленный в Елизавету 

Васильевну, поверяет ему, Гончарову, свои чувства, писатель же выступает  между 

ними не более чем объективный  посредник и летописец...

Словом, осторожнейший Иван Александрович настолько "залите-ратурил" свою любовь

к Елизавете Васильевне, что из этого ничего по-житейски путного не вышло, зато

вышел наконец "Обломов". Роман, который не писался десять лет, был завершен в 

Мариенбаде за 7 недель, благодаря  еще раз пережитому чувству, передоверенному 

сокровенному герою Илье Ильичу Обломову, а Елизавете Васильевне русская 

литература обязана замечательным  образом Ольги Ильинской.

В окончательной редакции "Обломов" был опубликован в 1859 году, и его успех, как 

писал автор, "превзошел  мои ожидания". И.С. Тургенев пророчески заметил: "Пока

останется хоть один русский, - до тех пор будут помнить Обломова". Л.Н. Толстой 

писал: "Обломов - капитальнейшая вещь, какой давно, давно не было. Скажите 

Гончарову, что я в восторге от Обломова и перечитываю его  еще раз..." В России

тех лет не было ни одного самого заштатного городка, где бы не читали, не

хвалили "Обломова" и  не спорили о нем. В огромной критической  литературе о 

романе центральное место  принадлежало статье Николая Добролюбова "Что такое 

обломовщина?". Он писал "Давно  уже замечено, что все герои  замечательнейших

русских повестей и романов страдают оттого, что не видят цели в жизни и не

находят себе приличной Деятельности. Вследствие чего они чувствуют скуку  и 

отвращение от Всякого  дела, в чем представляют разительное  сходство с Обломовым"

и для примера приводил так называемых "лишних людей": Онегина, Печорина,

Рудина...

Позволю себе высказать один аргумент в их защиту, подсказанный тем же

"Обломовым". Каждый  из названных Добролюбовым героев, как и Илья Ильич, в той 

или иной степени является alter ego писателя. Их голосами озвучены сокровенные 

мысли и взгляды творцов, их создавших. Все особенности их поведения - рефлексии,

депрессии и перепады, вполне объяснимые в случае творческой личности, в рамках

обыденности делают из них  то, что критики назвали "умной  ненужностью". Творца

оправдывает творение. Писатели, поделившись с героями своим  талантом, не

поделились с ними своей  профессией, оттого и вышли их герои  в "лишние люди". А 

революционно-демократическая  критика поспешила их типизировать и на их основе

поставить диагноз всей русской  жизни, которую, по их мнению, следовало 

революционно переустраивать. Как тут не согласиться с мыслью Василия Розанова,

высказанной после 1917 года: "Собственно, никакого сомнения, что  Россию убила 

литература" ("Апокалипсис  нашего времени").

Тот же Розанов сказал свое слово в защиту "обломовщины" (возможно, это и есть

объяснение интуитивной  симпатии многих поколений к поведенческой  честности Ильи

Ильича): "Не правильнее ли будет думать, что "обломовщина" - это состояние 

человека в его первоначальной непосредственной ясности: это он - детски чистый,

эпически спокойный, - в  момент, когда выходит из лона бессознательной  истории,

чтобы перейти в ее бури, в хаос ее мучительных и уродливых  усилий ко всякому 

новому рождению..."

Следующие десять лет ушли у Гончарова на завершение романа "Обрыв". Он вышел в 

журнале "Вестник Европы" в 1869 году, а в 1870-м - отдельным изданием.

Произведение, затронувшее  такие новые явления в российской жизни, как нигилизм и 

эмансипация женщины, вызвало  бурные споры в критике и не менее бурную

популярность у читателей. "За очередной книжкой "Вестника Европы", где печатался 

роман, "посланные от подписчиков" ходили с раннего утра, как в  булочную,

толпами", - вспоминал современник.

"Обрыв" остался последним  художественным произведением великого  романиста. 

Гончарову было отпущено Богом  еще двадцать лет жизни, но в печати он почти не

выступал, по своей врожденной скромности считая себя устаревшим и  забытым 

писателем. В 1870 году Сергей Михайлович Третьяков заказал портрет  Гончарова 

художнику Крамскому для  своей галереи. Писатель отказался: "...Я не сознаю за

собой такой важной заслуги  в литературе, чтобы она заслуживала  портрета, хотя и 

счастлив простодушно  от всякого знака внимания, оказанного моему дарованию 

(умеренному)... Во всей  литературной плеяде от Белинского, Тургенева, графов 

Льва и Алексея Толстых, Островского,

Писемского, Григоровича, Некрасова - может быть - и я имею некоторую  долю

значения, но взятый отдельно и в оригинале и на портрете я буду представлять

неважную фигуру..." (и  тут незабвенный Илья Ильич: "Он опять поглядел в зеркало.

"Этаких не любят!" - сказал он") Только через четыре  года Третьякову удалось его 

уговорить.

Дмитрий Мережковский, тем  не менее, отмечал особое место Гончарова  в плеяде

великих русских писателей. По мнению критика, литература со временем все больше

отходила от стройного  пушкинского миросозерцания, от его  гармонии к вопросам

разлада, Гончарова же он считал продолжателем пушкинской традиции: "По

изумительной трезвости  взгляда на мир Гончаров приближается к Пушкину. Тургенев

опьянен красотой, Достоевский - страданиями людей, Лев Толстой - жаждой истины,

и все они созерцают  жизнь с особенной точки зрения. Действительность немного 

искажается, Как очертания  предметов на взволнованной поверхности  воды. У 

Гончарова нет опьянения. В его душе жизнь рисуется невозмутимо-ясно...

Трезвость, простота и здоровье могучего таланта имеют в себе что-то освежающее".

Иван Александрович так  и не завел семьи. Когда в 1878 году умер его слуга Карл

Трейгут, оставив вдову  с тремя малолетними детьми, писатель взял на себя заботу

о них - эти дети были обязаны  ему и воспитанием, и образованием. За несколько 

лет до смерти Гончаров печатно  обратился ко всем своим адресатам  с просьбой

уничтожить имеющиеся  у них письма и сам сжег значительную часть своего архива.

Только благодаря потомкам Карла Трейгута, бережно сохранившим  до наших дней

личные вещи писателя и  при их участии в 1982 году в Ульяновске (Симбирске) был 

открыт литературно-мемориальный музей Гончарова.

Умер Иван Александрович  Гончаров 15 (27) сентября 1891 года в Петербурге и был 

похоронен в Александро-Невской  лавре; в 1956 году его прах перенесен  на

Литераторские мостки Волкова  кладбища. 

Довольно часто повторяют  гётевские слова, что, мол, если хочешь лучше понять

поэта, побывай на его  родине. Я побывал в селе Овстуге  Брянской области, где 

родился Федор Иванович 23 ноября (по новому стилю - 5 декабря) 1803 года. Тогда 

это село относилось к Орловской  губернии Здесь прошли детство, отрочество,

первые годы юности будущего великого поэта. Это самая что  ни на есть настоящая 

родина Тютчева, здесь  зародился его талант, сюда он потом  приезжал из-за границы 

для отдохновения и вдохновения - здесь "мыслил я и чувствовал впервые...". Об

Овстуге он писал жене в 1854 году: "Когда ты говоришь об Овстуге, прелестном,

благоуханном, цветущем, безмятежном  и лучезарном, - ах, какие приступы тоски по

родине овладевают мною, до какой степени я чувствую себя виноватым по отношению 

к самому себе, по отношению  к своему собственному счастью..."

Тютчевы принадлежали к тем  дворянским семьям, которые не чурались крестьян, а,

наоборот, общались с ними, крестили крестьянских детей, вместе праздновали 

яблочные Спасы (этот праздник Тютчевы особенно любили), да и все  другие народные

праздники. Хотя Федор Иванович потом десятилетиями жил за границей, состоя на

дипломатической службе, но в детстве он так глубоко впитал в себя все истинно 

русское, что все изумлялись его русскости, а поэт Аполлон  Май-

ков писал: "Поди ведь, кажется, европеец был, всю юность скитался за границей в 

секретарях посольства, а  как чуял русский дух и как  владел до тонкости русским 

языком!.."

В Овстуте прежде всего  бросается в глаза необычность  этого села: уж очень особый

рельеф местности - холмы  с избами напоминают условное изображение  гор на

древнерусских иконах. У  этого села какой-то очень насыщенный динамичный

внутренний ритм - нагромождение  холмов, гор, горушек навевает что-то

первородное, космическое, что  так умел улавливать в природе  Федор Иванович. И не

только в природе, но и  в глубинах человека.

И еще об Овстуге. Это село напоминает некую деревенскую Венецию. Меж холмов и 

горушек в середине села разлился большой пруд, такой большой, что, подумалось,

может быть, отсюда идут тютчевские строки "Последнего катаклизма":

Когда пробьет последний  час природы, Состав частей разрушится земных: Все зримое

опять покроют воды, И  Божий лик изобразится в них!

1829

Одним словом, прекрасно, что  у Тютчева была такая первооснова  творчества, как 

родина. У Есенина - село Константинове, у Алексей Константиновича Толстого -

село Красный Рог (где  он написал знаменитые "Колокольчики мои, цветики 

степные..."), у Пушкина, - в большой степени, - Михайловское, у Некрасова -

Карабиха, у Ахматовой, в  большой степени, - деревня Слепнево в Тверской

губернии... А у Тютчева - Овстуг.

Тютчев - гениальный лирик, поэт романтического склада. Он развивал философскую 

линию русской поэзии. Певец  природы, остро ощущавший космос, тончайший мастер

стихотворного пейзажа, Тютчев рисовал его одухотворенным, выражающим эмоции

человека. В поэзии Тютчева  человек и природа почти тождественны. Мир в глазах

поэта полон таинственности, загадочности - где-то в недрах его "хаос шевелится".

Под покровом дня скрывается ночь, в избытке жизни проглядывает смерть, людская 

любовь - поединок роковой, грозящий гибелью. В природе противоборствуют

враждебные силы. "Хаос" вот-вот прорвется и опрокинет  установившуюся гармонию,

ввергнет мир в катастрофу. Поэт и боится этой катастрофы и  тянется к ней.

Современник многих войн, он воспринимает свое время как "минуты роковые". Поэзия

Тютчева полна глубокой и  бесстрашной мысли. Но эта мысль  образна, выражена ярко.

Лев Толстой говорил, что "без Тютчева нельзя жить", - настолько сильно на него

действовало творчество поэта. Неравнодушными читателями его были Пушкин и 

Жуковский, Некрасов и Тургенев, Чернышевский и Добролюбов, Достоевский  и 

Менделеев, Блок и Горький. Хоть это сейчас и не модно, но ради объективности 

надо сказать, что очень  высоко ценил лирику Тютчева В.И  Ленин, и во многом

благодаря этому в Овстуге  был создан прекрасный тютчевский музей, которому

недавно исполнилось 60 лет.

О Тютчеве как о мыслителе  с уважением отзывались выдающийся немецкий философ 

Шеллинг и гениальный немецкий поэт Генрих Гейне. С ними Тютчев был  лично знаком.

В 1821 году, блестяще окончив  словесный факультет Московского  университета,

Тютчев поступает на службу в Министерство иностранных дел  и скоро уезжает за

границу, получив назначение в русскую миссию в Мюнхене - тогда  это была столица 

Баварского королевства. Потом служит в Турине (Сардиния). В чужих краях Федор

Иванович прожил двадцать два года. В Мюнхене приобщился к немецкой

идеалистической философии, как раз там он много общался  с Шеллингом.

В октябре 1836 года в пушкинском журнале "Современник" были опубликованы сразу 

шестнадцать стихотворений  Тютчева под заголовком "Стихотворения, присланные из

Германии". В следующем  номере - еще шесть стихотворений. Так что Александр 

Сергеевич Пушкин благословил  Тютчева на поэтическую стезю.

Надо сказать, что Тютчев не стремился стать профессиональным поэтом. В отличие 

от Пушкина или Лермонтова, он даже подчеркивал свое как бы пренебрежительное 

отношение к творчеству. Вместе с ненужными бумагами как-то бросил в корзину 

целый ворох своих стихов и переводов. Тютчев не принимал никакого участия в 

издании двух своих прижизненных книг. Их издали его друзья, а когда  книги стихов

вышли в свет, они вызвали  у автора только ироническую усмешку.

"Ах, писанье - ужасное  зло! Оно - как будто второе  грехопадение злосчастного 

разума, как будто усиление материи", - так он порой писал  в письмах. Такое 

отношение Тютчева к своим  стихам, во-первых, восходит к древнейшим мыслям поэтов

и философов о невозможности  выразить словами всего, что в  сердце - "Как сердцу

высказать себя?", а во-вторых, если Пушкин говорил, что "слова поэта  суть его 

Дела, то Тютчев выше слов ставил дела. Это еще когда-то протопоп Аввакум 

говорил, тоже, кстати, называвший свои писания "вяканьем", "ковыряньем", - "не

словес красных Бог  слушает, но дел наших хощет".

И все-таки он писал стихи, не мог не писать, потому что Бог  дал ему этот дар.

Стихи сами в нем складывались. Вот как описывает зять Тютчева, поэт Иван

Аксаков, рождение одного стихотворения: "...од-

нажды, в осенний дождливый  вечер, возвратясь домой на извозчичьих  дрожках, почти 

весь промокший, он сказал дочери: "Я сочинил несколько  стихов", и пока его 

раздевали, продиктовал ей прелестное стихотворение.

Слезы людские, о слезы  людские, Льетесь вы ранней и поздней  порой. . Льетесь 

безвестные, льетесь незримые, Неистощимые, неисчислимые, - Льетесь, как льются

струи дождевые В осень  глухую, порою ночной.

Здесь почти нагляден для  нас тот истинно поэтический  процесс, которым внешнее 

ощущение капель чистого  осеннего дождя, лившего на поэта, пройдя сквозь его 

душу, претворяется в ощущение слез и облекается в звуки, которые, сколько 

словами, столько же самою  музыкальностью своею, воспроизводят  в нас и 

впечатление дождливой осени, и образ плачущего людского горя..."

Это стихотворение часто  цитировал Лев Толстой, а Тарас  Шевченко над ним и над 

стихотворением "Эти бедные селенья" просто плакал Стихи неимоверной  глубины по

тону, по дыханию. Тут не слова  говорят, а как бы вздох всего  человечества

запечатлелся...

Все мы прекрасно знаем, условно  говоря, стихи о природе Тютчева, начиная с 

шедевра "Люблю грозу  в начале мая...". Мы помним его  потрясающие стихи о России

"Умом Россию не понять...". Любовная лирика Тютчева известна  не меньше 

пушкинской, особенно "Я  встретил вас и все былое / В  отжившем сердце ожило..." -

но вершиной его любовной поэзии, безусловно, стал "Денисьевский цикл". Елена 

Дени-сьева вдохновила Тютчева  на такие стихи, которых не много  в мировой лирике.

До встречи с ней  женами поэта были Элеонора Петерсон (умерла), Эрнестина 

Дернберг - немки. Но именно любовь русской Елены Александровны  Денисьевой к 

поэту все в нем перевернула. Современник вспоминает, что Денисьева  смогла "своею 

самоотверженною, бескорыстною, безграничною, бесконечною, безраздельною  и 

готовою на все любовью... - такою любовью, которая готова и  на всякого рода

порывы и безумные крайности  с совершенным попранием всякого  рода светских

приличий и общепринятых условий" вызвать в Тютчеве  в ответ тоже такую страстную 

любовь, "что он остался  навсегда ее пленником". Хотя Денисьева  и не была замужем 

за Тютчевым, но родила от него троих детей. Тютчев неутешно переживал  раннюю

смерть Елены Александровны. Эта неутешность ясно запечатлелась  в стихотворении 

"Накануне годовщины  4 августа 1864 г.". Денисьева умерла 4 августа 1864 года.

Вот бреду я вдоль большой  дороги В тихом свете гаснущего  дня... Тяжело мне,

замирают ноги... Друг мой  милый, видишь ли меня ?

Все темней, темнее над землею - Улетел последний отблеск дня... Вот тот мир, где 

жили мы с тобою, Ангел  мой, ты видишь ли меня ?

Завтра день молитвы и печали, Завтра память рокового дня... Ангел мой, где б

души ни витали, Ангел  мой, ты видишь ли меня ?

Тютчев - не только лирик  любви и природы. Он поэт-философ. Его духовно-

философская поэзия отражает духовное состояние человека в середине XIX века, но

послушайте, как оно созвучно с нашим временем:

НАШ ВЕК

Не плоть, а дух растлился  в наши дни, И человек отчаянно тоскует... Он к свету 

рвется из ночной тени И, свет обретши, ропщет и бунтует.

Безверием палим и иссушен, Невыносимое он днесь выносит... И  сознает свою

погибель он, И жаждет веры... но о ней не просит.

Не скажет ввек, с молитвой и слезой, Как ни скорбит перед  замкнутой дверью:

"Впусти меня! - Я верю, Боже мой! Приди на помощь  моему неверью!"

10 июня 1851 года

Современный исследователь  творчества и жизни поэта Вадим  Ва-лерианович Кожинов,

выпустивший в знаменитой серии ЖЗЛ книгу "Тютчев", пишет, что "отношение Тютчева 

к религии и церкви было

чрезвычайно сложным и  противоречивым. Видя в христианстве почти двухтысячелетнюю

духовно-историческую силу, сыгравшую громадную роль в судьбах  России и мира,

поэт в то же время пребывал на самой грани веры и безверия". Так что в 

приведенном стихотворении  Тютчев писал и о себе.

Скончался Федор Иванович в Царском Селе 15 июня 1873 года, похоронен  на

Новодевичьем кладбище в  Петербурге. 

АФАНАСИЙ  АФАНАСЬЕВИЧ ФЕТ (1820-1892)

АЛЕКСАНДР НИКОЛАЕВИЧ ОСТРОВСКИЙ (1823-1886)