Клиническое мышление и культурный контекст

В конце концов, не трудно убедиться, что и эта, по – видимому, такая верная, цифра только тогда будет иметь важное практическое значение, когда ей на помощь явится индивидуализирование – новая, еще не початая отрасль знания».

16.«Мертвые учат живых»

Другая особенность медицинского взгляда задана тем специфическим отношением к смерти, которое отчетливо обнаружило себя с введением паталого-анатомического элемента в клиническое мышление. На бытовом уровне эта особенность медицинской ментальности проявляется в том своеобразном «черном юморе», который сопровождает рассказы о врачах: «Студент - медик Божанов выставляет на окне к великому соблазну молельщиков возле Урны череп – и кивает им, заставляя браниться и креститься проходящих в церковь и из церкви людей»

Между тем этот юмор есть внешнее следствие глубинных изменений в структуре медицинского дискурса. Нозологическая медицина опиралась на миф о бессмертии, направлявшем руку врача. «Смерть оставалась на изнанке медицины мрачной угрозой». Теперь медицина избавлена от страха смерти. Паталого-анатомический подход в отличие от предыдущего не противопоставил, а связал болезнь с жизнью и смертью, увидел здесь «отношение внутреннее и более глубинное». «Смерть эпистемологически интегрирована в медицинский опыт» Смерть – необходимая составляющая жизни, ее «лирическое ядро»; вектор жизни направлен к смерти, и болезнь – это отклоняющаяся к смерти жизнь. Точка зрения смерти на болезнь – это «анатомический взгляд сверху»: «Смерть – великий аналитик, показывающий связи, разворачивая их и заставляя проявлять чудеса происхождения в строгости разложения... Жизнь прячет истину. Смерть же, напротив, открывает для дневного света черный ящик тела». Формулы, определяющие отношение к смерти, насыщаются высоким пафосом и почти трогательны: «Смерть покинула свои трагические пределы. Она стала лирическим ядром человека: его невидимой истиной, его видимой тайной».

Тема транспонируется в культурный контекст и звучит мощно и в позитивном ключе: «Бессмысленность становится самим смыслом патанатомии, если согласиться ее трактовать как факт цивилизации (а почему бы и нет?) того же порядка, что и трансформация культуры кремации в культуру погребения»

  По справедливому замечанию М. Фуко, в истории европейской культуры образ смерти оказывался в центре дважды: в эпоху позднего средневековья как контраст сатурналиям жизни, с одной стороны. С другой стороны, здесь присутствовала идея связи с жизнью: посредством анатомирования возможно познание жизни тела. Во второй раз образ смерти привлек к себе всеобщее внимание в культуре романтизма, в 19 веке. К перечисленным у Фуко работам Гойи и Жерико, текстам Бодлера и Ламартина можно добавить «Неоконченную симфонию» Шуберта, Шестую симфонию П. Чайковского, «Песни и пляски Смерти» М. Мусоргского. «Познание жизни дается лишь как жестокое, сокращающееся и уже инфернальное знание, желающее лишь умертвить ее ». Новым в опыте переживания смерти становится мотив индивидуации , оформившийся в формуле «твоя смерть» . Кроме того, на смену метафизическому смыслу смерти приходит ее телесно чувственная константа: в медицине смерть открывается как изнанка телесной жизни.

 

                                       Выводы

 

   Моральный код, имплицитно присутствующий в медицинской ментальности, в значительной степени не является простой рецепцией общих для данной культуры норм нравственности; существуют, по-видимому, внутренние, профессионально заданные корреляты его формирования. Сама природа ментальности предполагает существование устойчивых эмоциональных реакций, заданных профессионально. Эти реакции, приобретая свойство универсальности и аподиктичности, прорастая в личностном мире, способны превратиться в этические стандарты. Профессиональные нормы, правила, предписания, способны занять место этических ориентиров.

Такую трансформацию можно обнаружить и на уровне общественного сознания, когда комплекс вполне специальных медицинских идей приобрел статус новой морали. По словам В. Набокова, «до войны у людей была мораль... Вместо нее появилось нечто новое. Появилась прекрасная богиня психоанализа и по-своему (к великому ужасу дряхлых моралистов) объяснила подоплеку наших страданий, радостей и мучений» . Такая трансформация возможна и на уровне индивидуального сознания: по свидетельству В. Вересаева, профессиональная «как бы черствость» врача может трансформироваться в глубинную установку сознания, определяющую отношение к миру. Телесная оптика может возобладать в опыте, и тогда образы искусства «глазам врача» будут открываться как фантастические превращения телесной патологии. Следует признать, что личностная культура для врача требование не ассерторическое, а аподиктическое.

Не об этом ли говорил Сиденгам в известном афоризме: на вопрос начинающего врача, какие книги ему читать, чтобы соответствовать своему призванию, «английский Гиппократ» ответил: «Читайте, мой друг, «Дон Кихота». Это очень хорошая книга, и я теперь часто перечитываю ее».

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

                        Литература

1. Фуко М. М. Рождение клиники. М., 1998

2. Фуко М. Археология знания. Киев, 1996.

3. Фуко М. История безумия в классическую эпоху. СПб.. 1997.

4. Тетенев Ф.Ф. Физические методы исследования в клинике внутренних болезней. Томск, 2001

5. Лоун Б. Утерянное искусство врачевания. М., 1998.

6. Вересаев В. Записки врача. Полн. собр. соч. в 5-х томах. Т.1.М., 1961.

7. Пирогов Н.И. Из «Дневника старого врача». \\Пирогов Н.И. Севастопольские письма и воспоминания. М.. 1950.

8. Ариес Ф. Человек перед лицом смерти. М., 1992

9. Соловьев В. Кант \\Философский словарь Владимира Соловьева. Ростов-на-Дону, 2000.

10. История ментальностей. Историческая антропология. М., 1996

11. А.И. Ойфа. Мода в медицине. Независимый психиатрический журнал, 2002.