Природа в эклогах А.П. Сумарокова

 

     К  раскрытию очей и к услажденью  взора

     Выходит  из-за гор прекрасная Аврора,

     Сияет  на лугах приятная весна...¹⁹

 

     ("Дафна")

 

     Дни  зимние прошли, на пастве нет  мороза,

     Выходит  из пучка {*} едва прекрасна роза,

     Едва  зеленостью покрылися леса,

     И  обнаженные оделись древеса,

     Едва  очистились по льдам от грязи  воды,

     Зефиры - на луга, пастушки - в короводы...²⁰

  ("Меланида")

 

     {* Бутона, почки.}

 

Далее либо герой, либо героиня  сообщают  своим  друзьям  или  поверяют источнику свою тайну - любовь к пастушке или пастуху. Содержание  дальнейшей части каждой эклоги - борьба между страстью и стыдом,  всегда  завершающаяся "цитерскими утехами", о которых, хотя и коротко,  но  всегда  с  несомненным удовольствием говорит Сумароков в последних стихах:

 

     И  лишь коснулися они дубравы  той,

     В  минуту овладел он всею красотой,

     Лип  были ветвия наместо им покрова,

     А  что там делалось, то знает  та дуброва.²¹

 

     ("Цения")

 

     О  вы, страдания, дошедшие к концу!

     Касайтеся,  горя, любовному венцу,

     Насытьтеся  теперь цитерскою забавой

     И  наслаждайтеся победою и славой.²²

 

     ("Флориза")

 

     В  готовом шалаше осталися одни

     И,  вместо прежния любовныя отравы,

     Там  чувствовали все цитерские забавы.²³

 

     ("Октавия")

 

     В  эклоге "Целимена" герой, пастух  Оронт, произносит панегирик   в  честь

любовной страсти:

 

     ...нет  такия силы

     Минуты  описать, которы столько милы,

     В  которы человек не помнит сам  себя...²⁴

 

     В  другой эклоге:

 

     Вкусив  дражайший плод, любовник говорит:

     "Ах, мало человек судьбу благодарит,

     Имея  таковы во младости забавы,

     Важнейшие  стократ величия и славы!"²⁵

 

     ("Ликориса")

 

     И  далеее:

 

     Природа  таковых плодов не извела,

     Которы  б превзошли любовные дела,

     И  что бы быть могло во самом  лучшем цвете

     Любовной  нежности прелестнее на свете?²⁶

 

     ("Целимена")

 

Однако было бы ошибкой повторять слова Пушкина-лицеиста  о "цинической свирели" Сумарокова. Для Сумарокова изображаемый им мир пастухов и пастушек -  это сладостный  вымысел,  это золотой век,  о котором он  говорит в предисловии к своей книге "Эклог";  это утопия,  которая должна увести читателей  из  мира  прозы (большая часть эклог, изданных  Сумароковым  в  1774  году,  была,  по  его  свидетельству, написана в Москве во время чумной эпидемии 1771 года).  Весьма  убедительным подтверждением сказанного является следующий  отрывок  из  эклоги  "Эмилия".

Пастух Валерий  клянется своей недоверчивой  возлюбленной  в  любви  и  самую страшную клятву приберегает к концу:

 

     И  пусть по гроб мой я, коль  в этом лицемерю,

     Жить  буду в городах. {*}

     - Но сей я клятве верю, -²⁷

 

     {* Ср. "Пускай я буду жить по саму смерть во граде" ("Ликаст").}

 

отвечает  Эмилия  и  продолжает,  как   бы  предвосхищая  реплику  Алеко  из

пушкинских "Цыган" о "неволе душных городов":

 

     Слыхала я  о том, как люди там живут,

     Притворство  - дружеством, обман - умом зовут,

     Что в шуме  хитрого и льстивого народа

     Преобразилася  совсем у них природа,

     Что кончилися  там златого века дни.

     Храним, Валерий,  их лишь только мы одни.²⁸

 

Эта мечта о  золотом веке на лоне природы и  подсказала  поэту  тематику, образную  систему  и  язык  его  эклог,   являющихся   одним   из   наиболее правоверно-классических жанров в творчестве Сумарокова.

Песни, эклоги и  элегии Сумарокова 1740-х и последующих  годов  являлись ответом писателя на потребности того дворянского круга, который в то время с наибольшей силой определял пути формирования дворянской культуры XVIII века.

Именно то, что  они отвечали тогдашним  эстетическим  вкусам  и  потребностям культурного  или, точнее, полукультурного дворянства, создавало Сумарокову  в дворянских кругах широкую популярность.

Отсутствие  точной датировки очень многих произведений Сумарокова лишает нас возможности  полностью воссоздать постепенное  развитие  его  поэтического творчества. Несомненно, однако, что усиленное писание песен, эклог и  элегий в 1740-е годы помогло Сумарокову выработать  относительно  легкий,  для  той поры даже музыкальный, стих, живой язык, близкий к тогдашнему  разговорному, уменье довольно верно, хотя и поверхностно, передавать  душевные  состояния.

Сумароков хорошо овладел александрийским стихом (шестистопный ямб с  парными рифмами), которым написаны его эклоги и  элегии, а также эпистолы,  сатиры  и девять трагедий. Обычно вызывает удивление гладкость и плавность  стиха  даже самых ранних трагедий Сумарокова, а также достаточная  умелость  в  передаче психологических состояний героев этих произведений. Однако, если принять  во внимание, как много было написано им в этот период песен,  эклог  и  элегий, известная  художественная  зрелость  его   трагедий   не   должна   казаться непонятной.

Хотя Сумароков  неоднократно  заявлял,  что  у  него  не  было  никаких руководителей в поэзии, однако несомненно, что в  начале  своей  поэтической деятельности,  во  вторую  половину  1730-х   годов,   он   был   убежденным последователем  Тредиаковского.  Появление новаторской поэзии   Ломоносова Сумароков, по словам последнего, встретил  недружелюбными  эпиграммами,  нам неизвестными. Однако вскоре Сумароков, как, впрочем, и Тредиаковский, усвоил новые принципы версификации и литературного языка, введенные Ломоносовым.

Как и в европейской, так и в русской словесности миром литературных пастухов и пастушек является прекрасная природа. Пасторальный пейзаж составляет зелёные луга, пестрящие яркими цветами, журчащие ручьи, тенистые рощи; здесь поют птицы, а веселые Зефиры навевают прохладу. В буколическом  мире всегда весна или лето, а если порой возникает воспоминание о зиме, то это лишь усиливает очарование пасторальных времён года.

Особенно заметное различие между любовной идиллией и элегией состоит в том, что обязательным элементом пасторальных жанров является природная тематика. Пастора́ль (фр. pastorale — пастушеский, сельский) — жанр в литературе, живописи, музыке и в театре, поэтизирующий мирную и простую сельскую жизнь. Доминирующим в построении лирического монолога является соединение двух различных сфер — чувства и природы, внутреннего и внешнего миров. Изливая свои жалобы, пастух окружен природой, о чем и упоминает всякий раз, отсылая к ней или описывая. Лирическая ситуация приобретает, таким образом, пространственное измерение. Особенно ярко этот признак выступает в первой идиллии Сумарокова. Разлученный со своей возлюбленной пастушок видит перед собою луга, ручьи, деревья, горы, весну составляющие locus amoemis, каждый элемент которого напоминает ему о счастливых днях. Он перечисляет то, из чего складывалось его прошедшее счастье, начиная с первой встречи, первого поцелуя и вплоть до дня расставания. При этом лирический субъект нарочито часто прибегает к указательным (дейктическим) словам, в основном, к местоимениям: эти слова намечают пространственную ось, связывающую говорящего с элементами locus amoenus, которые, между тем, никак не соединены друг с другом, так что говорить в данном случае о пространственном континууме, о ландшафте невозможно. По сути дела, есть только сам лирический герой и его чувство; именно этому подчинено все остальное:

 

Мучительная мысль,

перестань меня терзати,

И серпа больше не смущай!

Душа моя позабывай,

Ту жизнь, которой мне во веки не видати!

Но ах! Драгая жизнь, доколе буду жить,

В прекрасной сей пустыне,

Все буду унывать, как унываю ныне;

Не льзя мне здесь, не льзя любезныя забыть.

Когда я в роще сей гуляю,

Я ту минуту вспоминаю,

Как в первый раз ее мне случай видеть дал.

При токе сей реки любовь моя открылась,

Где слыша то она хотя и посердилась,

Однако за вину в которую я впал,

Казать мне ласки стала боле.

В сем, часто я гулял с ней, поле.

В сих чистых ключевых водах,

Она свои мывала ноги.

На испещренных сих лугах,

Все ею мнятся быть протоптаны дороги;²⁹

 

В этих указаниях есть нечто театральное: читателя как бы помещают на место зрителя, перед которым возникает пасторальный пейзаж. Кажется, что лирическое пространство не замкнуто, а раскрыто «наружу», к публике: одиночество лирического героя — это одиночество актера на сцене.

Указательные слова связывают чувство лирического субъекта и ландшафт, в то же время намекая на дистанцию, отделяющую его от этого ландшафта. В целом ряде любовных идиллий такое дистанцирование реализовано прямым обращением к природе: жалуясь на свое горе, пастушок обращается к деревьям, лугам, ручьям, составляющим locus amoenus.     Противопоставление человека и природы находит свое композиционное соответствие в столь же часто используемых приемах контраста, один из многочисленных примеров которого представлен идиллией Ржевского. В своем горе пастушок мысленно воссоздает радостный аркадский пейзаж, который его окружает; смещенное расположение строф должно выражать при этом смятение героя:

 

Чистых вод потоки льются

По сыпучим там пескам;

В частых рощах раздаются

Гласы птичек по сучкам.

Скрытыя луга травою

Разныя цветы пестрят,

Меж зеленой муравою

В камешках ключи журчат,

Пролетая меж сгущенных,

Листвиев зефир шумит,

Жителей лесов сплетенных

Чувства нежностью томит.

Вся природа зрю играет,

Радость зрю везде течет;

Сердце лишь мое страдает,

Для него утехи нет.

 

Линия, композиционно разделяющая человека и природу, обозначается не только противительным наречием «лишь», но и обобщающим выражением «вся природа», венчающим описание радостного пейзажа, противопоставленного горю лирического субъекта. Человек и природа, безучастная к его страданиям, оказываются четко отделены друг от друга. В «Надгробной песни Адониду» Биона, одной из греческих идиллий, переведенных Г. В. Козицким, «Ах, ах! Все горы и дубравы гласят», «реки сетуют», ручьи «проливают слезы об Адониде». В случае любовной идиллии и пасторальной поэзии русского классицизма в целом о такой «симпатии природы» не может быть и речи. Антропоморфизация природы сводится к формульному метафорическому минимуму: деревья — «свидетели» любовной жалобы, вся природа «весела» и т. д. По сути дела, природа остается тем, чем она «собственно» и является для рационалистического мировосприятия — вещественным, неодушевленным, объектным миром. Человек и природа, чувство и внешний мир связаны, но не слиты друг с другом. В изображении природы пасторальная поэзия русского классицизма проявляет то же стремление к аналитически точному разделению сфер, то же самое неприятие всего неясно очерченного, переходного, которое лежит в основе жанрового мышления эпохи.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

 

Красота природы существует независимо от желания человека, но она всячески влияет на его сознание, напоминает ему о вечном. Создавая картины природы, писатели соотносят их с человеческими интересами, порывами, надеждами, раздумьями, стремлениями.

В XVIII веке идеальный пейзаж был значим сам по себе, как поэтическое  представление природы, ранее вообще не входившей в систему эстетических ценностей русской литературы.

Пейзаж у Сумарокова – классический идеальный. В эклогах присутствуют описания природы с нежными ветерками, ручьями, цветами, деревьями и птицами. Иногда дубрава заменяется кустарником. Каждая эклога начинается с большого пейзажного описания. Сумароков своими картинами природы пытался создать утопию, мирный безоблачный мир, где жизнь человека протекает на лоне природы и в согласии с ней. Вечное лето и вечная весна лишь иногда нарушаются воспоминаниями о зиме, но от этого наслаждение, приносимое этими временами года, становится лишь острее из-за контраста. Чувственные и одновременно невинные пастухи и пастушки расточают любовь, наполняя мир солнечным светом. И всему этому вторит природа.

Однако следует сказать, что пейзажи в эклогах довольно условны. В связи с тем, что Сумароков выступал против излишнего украшения речи и ее перегрузки разными художественными средствами языка, его описания природы выглядят несколько бледно на фоне античных идиллических картин. Так же следует сказать, что в произведениях Сумарокова мы не видим достаточной степени антропоморфизации природы. Если в античных идиллиях и пасторалях мы можем видеть обращения героев к природе как к чему-то живому и способному помочь в трудной ситуации, то в рассматриваемых нами эклогах природа является всего лишь фоном, вещным окружение героев.

Таким образом, изучив ряд  эклог А. П. Сумарокова, мы можем сделать  вывод о пейзажных зарисовках, представленных в них. Пейзажи условны, но по основным чертам являются идиллическими. Однако есть отличия от классических античным пейзажей из идиллий и пасторалей: меньшая степень одушевленности природы и некоторые местные особенности ландшафта. Также следует сказать и о том, что пейзажные картины в эклогах создают особую атмосферу, такой эмоциональный настрой, который помогает нам полнее прочувствовать переживания и ощущения героев. Сумароков, стремясь раскрыть нам душу героев, делает это и при помощи пейзажей в своих стихотворных произведениях.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

ЛИТЕРАТУРА

 

1. Алданов М. С. Русская литература в эпоху классицизма. // М. С. Алданов М., 1992. - 468 с.
2. Аренд X. В. Становление русской классической литературы. // Х. В. Аренд. М., 1996. - 539с.
3. Белинский В.  Г.  .  Полное собрание сочинений. // В. Г. Белинский.  М.: Изд. АН СССР, т. 10, 1956 г. 586 с.
4. Берков П. Н. История русской комедии XVIII века // П. Н. Берков. – Л., 1977.
5. Берков П.Н. «Рассуждение о российском стихотворстве» неизвестная статья М.М. Хераскова // Литературное наследство. XVIII-ый век. Т. 9-10. -М., 1933.-С. 287-294.
6. Берков П. Н. Ломоносов и литературная полемика его времени 1750-1765. // П. Н. Берков М.-Л, 1936. - 324 с.
7. Булич Н. П. Сумароков и современная ему критика./ Н. П. Булич. СПб., 1954. 351с.
8. Г. А. Гуковский. Ранние работы по истории русской поэзии XVIII века //Общ. ред. и вступ. ст. В. М. Живова. - М.: Языки русской культуры, 2001. – 352 с.
9. Западов А. В. Поэты XVIII века (А. Кантемир, А. Сумароков, В. Майков, М. Херасков). // А. В. Западов. - М., 1984. – 233 с.
10. Клейн И. Русский Буало? ( Эпистола Сумарокова «О стихотворстве» в восприятии современников) / Перевод Н. Ю. Алексеевой // XVIII век: Сб.. - СПб., 1993.- Вып. 18. С. 40-58.
11. Клейн И.  Пути культурного импорта: труды по русской литературе XVIII века // И. Клейн. … Содержание: Пасторальная поэзия русского классицизма (1988) . - С .19-219 Реформа стиха... - 2005.
12. Литературный энциклопедический словарь // Под общ. ред. В. М. Кожевникова, П. А. Николаева. Редкол.: Л. Г. Андреев, Н. И. Балашов, А. Г. Бочаров и др.—М.: Сов. энциклопедия, 1987.—752 с.
13. Литовский А. А. П. Сумароков (1718-1777). Биография. Литературная деятельность / Очерки по истории русской литературы восемнадцатый век. 2-е испр. издание. - Петербург-Киев, 1913. - С. 62-66.
14. Мекаревич Э. Легальная революция // УДиалог. 1999. - № 10-12.
15. Мерзляков А. Ф. Рассуждение о Российской словесности в нынешнем её состоянии // Кулешов В.И. Русская критика XVIII-XIX веков. Хрестоматия. -М., 1978.-С. 39-53.
16. Плавильщиков П. А. Театр // Русская литературная критика XVIII века. Сборник текстов / Сост., вступит, статья и примеч. В.И. Кулешова. М., 1978.- С. 216-238.
17. Пушкин А. С. Собрание сочинений в восьми томах. // А. С. Пушкин. М.: Художественная литература, Т. 1. – 351 с.
18. Пушкин А.С. Собрание сочинений./ А.С. Пушкин. М., 1987. - 639с.
19. Сахаров В.И. М.В. Ломоносов и полемика о «старом и новом слоге (конец XVIII — начало XIX в.) // Ломоносов и русская литература / Под ред. А.С. Курилова. М., 1987. - С. 280-295.
20. Серман И. З. Русская поэзия середины XVIII века. Сумароков и его школа // История русской поэзии: В 2 т. Л., 1968. Т. 1.
21. Сперанский М.Н. Русская литература XVIII века. По запискам слушателей, редактированным профессором. М., 1913. - 236 с.
22. Сумароков А. П.. Полное собрание всех сочинений в стихах и прозе. // А. П. Сумароков. М.: Университетская типография у Н. Новикова, 1787. – 354 с.
23. Языков Д. Д. Вольтер в русской литературе (Историко-библиографический этюд). Спб., 1879. - 39 с.